Записки и замечания о Сибири: с приложением старинных русских песен.

Авдеева Е.А., 156 с. (1837)

ЗАПИСКИ И ЗАМЕЧАНИЯ О СИБИРИ. Этнографический сборник.

Сочинение

...... 51 ...... 0№

С ПРИЛОЖЕНИЕМ СТАРИННЫХ РУССКИХ ПЕСЕН.

МОСКВА.
В ТИПОГРАФИИ НИКОЛАЯ СТЕПАНОВА.
1837.

=====

Библиотека С. П. Рябушинского.

М 2,38

Печатать позволяется с тем, чтобы по отпечатании представлены были в Цензурный Комитет два экземпляра. Москва. Октября 13 дня 1835 года.
Цензор М. Каменевский.

=====

ПРЕДИСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ.

В книге автор не может выразить себя; но какого бы рода ни была она, всегда забрасывает он в нее, мимоходом, сам не замечая того, несколько искр своего нравственного бытия, как природа вкрапливает в простой камень несколько драгоценных, светлых блесток, окружавших его, когда он скрывался еще в темных недрах земли. Что есть существенность? Само ли вещество, получившее блеск и ценность от посторонних окроплений, или он, те сроднившиеся с ним и уже безразлично составляющие его частицы, которых блеск напоминает что-то высшее простых образований земли? Не знаю. Но невольно пробуждались во мне эти мысли, когда читал

я «Записки и Замечания о Сибири»... В самом деле справедливо, что при таком предмете, где читатель вправе ожидать только замечания Географические, Статистические и Этнографические, он меньше всего найдет их, и верно будет благодарить за это милую сочинительницу. В наш всеобъемлющий век не редкость встретить книгу, где справедливости имени автора или даже четко напечатанное имя женщины-сочинительницы не введет в заблуждение никого. Но в предлагаемой читателю книге, он, после нескольких страниц, убедится, что ее писала женщина, и даже не светская, не имеющая никаких притязаний на авторство. Скажу больше: я имел поручение дополнить и даже переправить эту книгу, но я не сделал этого, и она перед глазами читателя в том виде, в каком вышла из-под пера сочинительницы. Что прибавили бы для достоинства сочинения ее несколько мертвых чисел, несколько лишних подробностей? Но еще меньше нужны были все переделки, оглаживанья, вставки, исключения, для полных литературных приличий. Я думаю и надеюсь, читатели согласятся со мною, что именно простота описаний, искренность подробностей и поэзия патриархальной жизни старинной Сибири составляют истинную прелесть этой книги. Некоторые страницы, на пример описание сва

дебных обрядов, гаданий, ворожбы, старинного быта, представляют такую поэзию, какой не найдем у многих нынешних поэтов. И это столько же в самом предмете, сколько в том, как он описан. Холодный ум, светский взгляд, малейшая изысканность и, если можно сказать, манерность испортили бы тут все. Поэтому-то, сохраняя описания сочинительницы во всей полноте, я не приводил в порядок замечаний ее и даже не исключал повторений. Не словом, а простодушие, сила чувства и прелесть предмета составляют достоинство этого сочинения.

Для незнающих хорошо Сибирского быта замечу, что, может быть, нигде, кроме Северной России, не сохранилась такая старая Русь, как в Сибири. Не удивительно: первыми переселенцами в нее были жители северных областей России, куда не достигала ни Татарская плеть, ни Польская сабля, ни Французский век знаменитого Людовика XIV.

В конце приложено собрание старинных песен, которое отличается верностью списков и конечно будет оценено знатоками.

К. П.

=====

ЗАПИСКИ И ЗАМЕЧАНИЯ О СИБИРИ.

С удовольствием слышу я, что многие образованные люди пишут о разных частях Сибири. Чтобы описать всю Сибирь, ее произведения, народ, населяющий ее, их обряды, предания, надобно посвятить на это жизнь свою. Я буду напротив говорить только о том, что видела, и не с тем, чтоб попасть в число писательниц. Мне приятно вспомнить о той стране, где прошли лета моей молодости. Я жила в Сибири около тридцати лет.

Сибирью называют пространство, заключающее в себя четыре губернии: Тобольскую, Томскую, Енисейскую и Иркутскую. К Иркут-

ской губернии причисляются Якутская и Камчатская области. Прежде причисляли к ней и Пермскую губернию; да и в самом деле Пермская губерния сходствует более с Сибирью, нежели с Россиею; но я собственно буду говорить об Иркутской губернии.

В Иркутске полагают около шестнадцати тысяч жителей. Чиновники, купцы, мещане и цеховые составляют его народонаселение.

В Иркутской губернии нет помещичьих крестьян. Местоположение города Иркутска прелестно, особливо когда подъезжаешь к нему из России. Летом надобно переезжать Ангару на карбазе (так называют там плоскодонное судно, в роде барки). Ангара вытекает из озера Байкала, верст за шестьдесят от Иркутска. Она соединяется близ города с Иркутом и обтекает Иркутск. Это прекрасная судоходная река; вода в ней чистая, дно каменистое; в Иркуте дно песчано-глинистое, вода гораздо мутнее, и при соединении этих рек, каждая сохраняет свой цвет; в Ангаре вода светлая, прозрачная, от глубины кажется синего цвета, а в Иркуте от глинистой почвы вода мутная, красноватого цвета. Иркут тише; он становится и вскрывается прежде Ангары, которая очень быстра, становится в Декабре и вскрывается в Марте. За рекой виднеется обширный луг,

а вдали Вознесенский монастырь, в котором мощи первого Епископа Иркутского Иннокентия. Каждый из жителей города несколько раз в год идет туда помолиться угоднику. Монастырь хорошо выстроен и богато украшен. В нем при церкви каменной и одна деревянная, в которой служил Иннокентий и где прежде лежали мощи его. В 1805 году они перенесены в Вознесенскую церковь и положены в великолепную серебряную раку. Церкви украшены серебряными вызолоченными иконами; кельи каменные. Далее по берегу возвышаются горы, покрытые зеленеющим лесом, при подошве которых разбросаны деревни.

Жители Иркутска почти все бреют бороду и стригут волосы, не носят Русских кафтанов, и даже черный народ носит летом халаты, а зимой шубы, крытые китайкою или нанкою; летом круглые шляпы и картузы, а зимой шапки и меховые картузы. Отличительный наряд женщин низших сословий — покрывало, которое они называют накидкою. Накидки бывают обыкновенно синие; носят и камчатные, с золотом. Прежде были накидки камчатные рублей по сто; и ныне

многие из среды их начинают выходить из дому без накидки. Обыкновенную одежду женщин из простого народа составляют: рубашки с широкими рукавами и узенькими запястьями (у пожилых женщин бывает у рубашек высокий ворот и широкий воротник), юбка и душегрейка или шушун. Шушуны бывают различных покроев. Голову повязывают платком. Прежде все купчихи носили юбки и кофты, а на головах — платки; платки были парчовые, глазетовые, пьяные, с золотыми каймами, шитые золотом, бисером, канителью; бывали платки по сто пятьдесят рублей; дома носили в достаточных и бедных домах бумажные вязаные колпаки. Ныне все молодые женщины, купчихи, одеваются точно так же как и в столице. Кто приедет прямо из Москвы или Петербурга, тот мало заметит разницы в одежде; за то его слух жестоко: пострадает от помянного выговора. В богатых купеческих домах женщины с давних времен подражали столичным модам, и нигде более, я думаю, не сохранились наряды прабабушек. В маскарадах увидишь роброны, фуро, на головах кораблики; мужчин увидишь в старинных Французских кафтанах. На женские наряды употребляли прежде штоф Французский, Китайский, штоф по саржирону. В другом месте я упомяну о разных нарядах,

и названиях разных материй, которых имена скоро исчезнут. Вообще во всей Сибири живут очень чисто. Полы в домах не крашеные, исключая немногие дома; но их так чисто моют, что они кажутся даже палевыми. Вымывши пол, стелют холстины, сшитые во всю комнату, натягивают их и приколачивают гвоздями, а сверху постилают ковры, или пестрые, узкие, полосатые холстины, которым бывают также белье холщевые, килтиковые, полосатые, тканые пополам с шерстью. Это изделье крестьянок тамошних; они красят пряжу и шерсти в разные цвета травами, иногда так хорошо, что ткань не линяет. Конечно, все это в грубом виде; но замечу, что если бы кто взялся испытать травы, то, кажется, можно бы иметь из них хорошие краски. Начиная с комнат, везде найдете чистоту: в кухне, в погребе, в бане, и даже до такого излишества, что моют дома снаружи. В Иркутском уезде хлеб вообще родится хорошо. В доказательство скажу, что в обыкновенные урожайные годы цена ржаной муки от сорока до шестидесяти копеек. Землю никогда не удобряют, но по достаточному количеству оставляют на год или на два. Всех родов хлеб родится там хорошо, как то: рожь, пшеница, овес, ячмень, гречиха, про-

со; картофеля садят мало; пшеницы озимой не садят; конопли родятся хорошо, а льну садят мало: он не всегда хорошо родится. Холсты делают из поскони. Подгородные крестьянки прядут из пеньки много самых тонких веревочек, которые называют мо-шоузё; его много расходится для вязанья сетей и для неводов и сетей. Овощи родятся изобильно, как то: картофель, свекла, морковь, репа, редька, лук, пастернак, петрушка, сельдерея, укроп, чабер, шалфей, мята, зоря, салат разных родов; дыни и арбузы садят в парниках; огурцы родятся, но не в таком изобилии, как в России; тыквы родятся довольно хорошо. Около города садят табак и хмель; они хорошо родятся. Поля и леса покрыты цветами. Некоторые назову я, как называют их в Сибири: Сарана разных родов. Это род лилей; имеет луковичный корень, который Буряты употребляют в пищу, особливо за Байкалом; они осенью роют его, заготовляя на зиму, и варят из него род каши; уверяют, что это довольно вкусная пища. Полевой мак, астры, гвоздика, колокольчики, жаркие щетки, кукушкины сапожки, лютики синий и белый, множество других цветов; есть много бальзамических и полезных трав, особенно около Байкала. Там есть травы очень сильные, и если их много употреблять, то они

вредны; таковы: брунец, воронец, черногриз, дикий перец и множество других. Леса состоят из следующих родов дерев: сосна, лиственница, береза, ольха, пихта, осина, кедр, тополь, черемуха, калина, рябина, дикая яблонь, ива, боярышник; нет липы, дуба, вяза и фруктовых деревьев. Кустарники: шиповник, таволжник (или тавола), багульник, дикий розмарин, золотарник. Около Байкала и близ селения Тунки растет можжевельник двух родов. Ягод: смородина черная и красная, малина, клубника, земляника, голубица, черница, _кисличка, костлянка; около Байкала есть морошка; брусники очень много, особливо по хребту гор, окружающих Байкал; клюквы мало. С Лены привозят ягоду, которой я нигде не видала, кроме Иркутска: это облепиха; цветом она оранжевая, величиною с барбарис, и косточки ее похожи на барбарисовы. Пытались разводить плодовитые деревья; привозили, например, из России яблонные и грушевые; они принялись, цвели, но не было плодов; прививали к диким яблоням, но не было успеха. Впрочем, для охотника есть возможность иметь плодовитые деревья в тепловых сараях. Барбарис и крыжовник хотя росли, но плодов не было.

По лесам много разных родов грибов, груздей и рыжиков.

В бесконечных лесах Иркутской Губернии водятся разные звери, как то: медведи, волки, соболи, лисицы, росомахи, белки, векши, ленивцы, барсуки, хорьки, кроты, зайцы, кролики, ласточки, бурундуки, дикие козы; кабаны и кабарга. Из птиц: глухие тетерева, обыкновенные тетерева, рябчики, кулики, дикие голуби, кукушки, куропатки, драхвы; около рек и озер разных родов утки, крохали, поганки, гагары, рыболовки, гуси, лебеди, журавли, цапли; из хищных птиц: разных родов ястребы, коршуны; из певчих: синицы, свиристели, клесты, щуры, зяблицы, малиновки, ласточки, чечетки; из мышиных обыкновенных: плиски, стрижи, воробьи; есть совы и филины; много ворон и сорок.

Домашний скот, так же, как и везде в России, составляют: коровы, овцы, козы, свиньи, лошади. Рогатый скот пригоняют более из Красноярска. Буряты имеют большие стада, но скот их мелок и не тучен. У Бурят Забайкальских скот лучше, но его трудно доставлять в Иркутск; зимой иногда привозят от них говядину тушами. Дворовые птицы: куры, утки, гуси, индейки; последних мало водят. Реки изобилуют рыбой; в них есть: таймени, сиги, лини, окуни, хариузы, щуки, караси, пескари, язи, сороги, налимы; но главное продовольствие Иркутска и его уездов состав-

ляет омули. Эта рыба род сельдей и видом на них похожа; она очень вкусна, особенно кто к ней привык. Главный лов ее в Августе. Переправясь через Байкал, к реке Селенге, которая впадает в Байкал, промышленники являются с запасом бочек и соли, а женщины для чистенья рыбы. Чешуи с нее не счищают, а только распластывают самую рыбу, вынимают из нее внутренности и отделяют икру, которую солят и кладут в мешки и кадушки. Омули, которые ловятся позже, называются ко-човыми; они не так вкусны, но икра их очень вкусна. Еще ловят омулей зимою, в селении Бугульдейке; потому и называются они Бугульдейскими; их продают зимою. Из Томска привозят зимою много свежей рыбы, как то: осетров, стерлядей, нельмы (белорыбицы), муксунов. Но я еще обращусь к омулям, этим сельдям Иркутским. Все жители, богатые и бедные, любят их, и когда привозятся первые омули и икра, то все идут на берег покупать омулей и икры свежего засолу. А как везде большую часть народонаселения составляют люди небогатые, то бедных более нежели богатых идет покупать омулей и икры. Мужчины, женщины, дети несут омуль или два и икры копейки на две, в капустном листе. Я еще помню, что лет

зад пятнадцать тому назад, бочка омулей продавалась по пятнадцати рублей; в бочке обыкновенно бывает тысяча или немного более; но лет за пятнадцать цена возвысилась до шестидесяти рублей. Из Баргузина и Ольхона привозят юколу и порсу; первая более делается из щук и сигов. Из сигов делают ее следующим образом: целую рыбу, распластавши, надрезают поперек и вялят на солнце; щуку только распластывают и вялят. Порсу делают из окуней и другой мелкой рыбы, то есть сушат рыбу кусками, вместе с икрой. Порсу употребляют в похлебку для щей, как снетки в России. Еще привозят, хотя в небольшом количестве, из Томска, небольшую рыбку муксуны, сушеную, которую более подают на закуску. Когда привозят зимою из Томска осетров, то всякий, кто может, заготовляет эту рыбу впрок дома, а соленой хорошей редко можно достать в рыбном ряду. Летом привозят живых осетров, но они не дешевы, и потому этим могут пользоваться только люди богатые.
Судя по тому, что я говорила о произведениях Иркутска и его уездов, нельзя назвать эти места голодными; там есть все нужное, кроме предметов роскоши; нет ананасов, апельсинов и других фруктов; нет яблок и

даже вишен; но это не составляет народного продовольствия. Иной, живши и в России, сроду не ел апельсинов; абрикосов. Также довольно дороги в Иркутске вещи, привозные из России, потому что дорого стоит провоз; но человек достаточный может иметь все: варенье, обсахаренные плоды, сухие фрукты, вина; даже шампанское и ром в Иркутске не редкость, но все это очень дорого. За то есть много вещей, которые довольно дешевы, особенно все нужное для домашнего продовольствия. В урожайные годы мука ржаная от 40 до 70 копеек за пуд; пшеничная хорошая от 1-го рубля 60 коп. до 2-х рублей; говядина от 2-х до 3-х рублей за пуд; масло коровье от 16 до 20-ти рублей; конопляное 30 коп. за фунт; масло из кедровых орехов рубль фунт; крупа ячменная от двух с полтиною до трех рубл. пуд; воз сена от пяти до восьми рублей; сажень дров однополенных, лучших березовых 5 р., сосновых 2 р. 50 коп. и три рубля.
Овес продают не четвертями, но мешками; мешок, в котором около трех четвертей, стоит 2 или 3 рубля. Овощи продают также мешками; мешок, слишком два четвертака картофелю, 8 гривен и рубль, свеклы и моркови 7 и 8 гривен, репы 40 и 50 копеек; капусты сотня 4 рубля. Масло коровье, коно-

пляное и ореховое продаются безмендами; безмен составляет два пуда с половиною.

Каждый народ приискивает в произведениях своей земли не только нужные вещи, но и лакомства, свойственные месту его жительства. Простой народ в Иркутске весной лакомится сосновым соком. Вы спросите, что это такое? Весной женщины, которые этим промышляют, идут в лес, снимают кору с сосновых деревьев, и тонкою проволокою сдирают находящиеся под корою пласты, завертывая в картузную бумагу, вершков в шесть длины и вершка 3 ширины; это называют соком. Многие продают его рублей на три в день. Его носят по улицам женщины и кричат: кому надо соку? Услышав этот призыв, дети бегут покупать сок, да и взрослые все едят его, говоря, что он здоров. Другое лакомство простого народа: выжимки из кедровых орехов. Когда делают масло, остатки эти называют жмыхой, продают их пудами, или делают маленькие лепешечки, и продают по копейке, иногда и дороже. Сухую черемуху мелют в муку, обваривают кипятком, прибавляют сахару или меду и пекут с этой начинкою пироги; это очень вкусно. Еще есть лакомство или лучше сказать забава: берут смолу с лиственницы, кладут ее в горшок и ставят

в легкий жар на несколько часов; вынувши, процеживают и продают кусками или лепешками. Приготовленную таким образом, называют ее серой и жуют, наиболее женщины почти всех сословий; но в хороших домах стыдятся жевать, особенно при посторонних. Хотя это не слишком хорошая привычка, но в Индии также любят жевать бетель, а в Испании курят сигары. Везде свои обычаи!

В Иркутске два гостиных двора наполнены разными товарами. Тут есть все, начиная от предметов роскоши, до самых грубых изделий; но нет такого разделения лавок, как в России. В одной лавке найдете вы сукно, шелковые материи, холсты, чай, сахар и разные мелочи. Кроме этих рядов есть лавки, где прежде был базар, который переведен в другое место и обнесен забором. На базаре продают крупу, орехи, бруснику, калачи, разных сортов булки, ржаной хлеб, сусло, вареное с брусникой и черемухой, разные припасы. В Иркутске нет овощных лавок в домах. Тут же на базаре есть род лавочек, которые называют балаганами, и в них продают свечи, мыло, серу горючую и лиственничную (которую жуют) и разные мелочи. Зимою тут женщины продают молоко замороженное. Я нигде, кроме Иркутска, не видала, чтобы

продавали молоко кругами и кусками. Многие говорят, когда рассказываешь об этом, что мороженое молоко не хорошо для употребления; напротив, я нахожу это достойным подражания. Вот как это делается: зимою, когда есть лишнее молоко, которое хотят сберечь, выливают парное в чистую кастрюлю, кладут в него чистую лучинку и выставляют на мороз. Через несколько часов оно замерзает; тогда вносят его в тепло, дают немного оттаять и за лучинку вынимают из кастрюли; потом опять выставляют на холод и кладут в чистую кадушку, которую закрывают, чтоб молоко не выдохлось. Когда нужно употреблять, приносят его и расплавляют. Не только молоко, но и сливки можно сохранять таким образом более месяца.

---

Иркутск можно почесть средоточием и складочным местом Сибирской торговли. Все товары, идущие из России, проходят через Иркутск в Кяхту, Якутск, Охотск, Камчатку. Из России идут для Кяхты сукна, мерлушки, кошки, Ненецкие бобры, корсак, юфть, сафьян, козел; таковые изделия наших фабрик: запоны, плис, зеркала, красные ко-

рали, которые Китайцы и Русские купцы называют маржан. Из пушных товаров, которые доставляет Сибирь, продаются Китайцам: белка, лисица, низкие соболи, хорьки; бобры и выдры идут через Американскую Компанию. От Китайцев получаются: чай разных сортов, как то байховый, черный, цветочный разных сортов, зеленый и кирпичный, сахар леденец, частик китайки, дабы, канчи, оанасы, чанчи, флер, урубки, небольшое количество шелку и деревянной, крытой лаком посуды, разные сухие фрукты, виноград, плоды, табак курительный. Еще много товаров, продаваемых от Русских купцов и вымениваемых от Китайцев; но я не упоминаю обо всем подробно, ибо не смею взять на себя описывать такой важный предмет. Если бы кто из господ купцов взял на себя труд описать нашу торговлю с Китайцами, это было бы весьма любопытно.

В Якутск отправляют товары, получаемые из России, также разных сортов чай, сахар леденец, ром и разные вина, муку ржаную и пшеничную, сухари, пряники, крупу, свечи восковые, масло коровье и деревянное, табак, мыло, свечи сальные. Оттуда вывозят белку, соболей, разных родов лисиц, медведей, песцов белых и голубых, мамонтовую

кость. Часть товаров идет в Охотск, в Камчатку, в Ижигинск, в Зашиверск и другие места; оттуда получаются те же пушные товары, о которых упомянуто выше, кроме мелочей, вывозимых более каждым для себя, каковы например перчатки разные, очень хорошо вышитые; из Камчатки и Ижиги чулки розбувные, парки, камлейки, унты*, нитки из жил и моржовые клыки. Из Енисейска получают белку и небольшое количество других пушных товаров, также холст, унты, рукавицы, нитки, колпаки бумажные, вязаные чулки. Из всех товаров, проходящих через Иркутск, оставляют нужное количество для города, а прочее отправляют в уездные города. Если чего нельзя иметь в Иркутске, то это свежих плодов; все другое можно доставить. Есть много предметов промышленности, которые совсем другим образом производятся нежели в России. Народ привык к этому порядку вещей; например, в Иркутске нет мучных лавок; всякий покупает в торговые дни, на рынке, муку ржаную, пшеничную, крупу, овес; многие заготовляют все это в год, а кто не в состоянии, те покупают понемногу. Есть хлебные казенные магазины, из которых для бедных отпуска-

• Мягкие сапоги из шкур диких коз, мехом внутрь.

ют муку по пуду на семейство, дешевле базарной цены. В мясных рядах, кроме говядины, можно купить всегда языки, студень и проч., но баранины продают очень мало, телятины нет; а если кому нужно, то покупают теленка и дома бьют. Нет птичных лавок, и если кому нужно, то берут птицу в домах; у всякого, кто живет домом, есть дворовая птица. На зиму, в последних числах Ноября, а иногда и раньше, смотря какова осень, бьют гусей, уток, кур, индеек, и вычистивши, обледеняют каждую птицу порознь, складывают в кадки и засыпают снегом. Так как зима бывает постоянная, то птица сберегается до Апреля и далее. Свинину и поросят всегда можно купить на рынке; ветчину не продают на рынках, а всякий заготовляет ее дома; иногда можно и купить в домах. Погребов зеленных нет; все нужное заготовляется с осени; нет булочников и нигде не пекут кренделей и хлебов, так называемых Французских. На рынке продают калачи обедные и простые булки, ржаной и пшеничный хлеб; но по большей части пекут все это дома. Разносчиков нет никаких, кроме что весною и летом женщины продают лук, редьку, сосновый сок, о котором я упоминала, и ягоды. Носят иногда картофельную муку, которая там

превосходной доброты, масло конопляное, ореховое, и ореховую жмыху. В Иркутске также нет модных магазинов. Кажется, что смышленая модистка могла бы там нажиться порядочно. Кондитерских и трактиров пока нет. Меня, когда я приехала в Россию, изумило множество вывесок, хотя я прежде и знала о них.

Лет двадцать назад в Иркутске вели жизнь патриархальную. Хозяйки сами занимались хозяйством; в семействах, где были женатые братья, невестки ходили поочередно в кухню, смотреть за приготовлением кушанья, а девицы разливали чай; весь дом и хозяйство заведывали сами хозяйки. При сватанье за девицу никогда не спрашивали денег и приданого; всякий давал по своему состоянию; не было рядных, и если кто просил денег, то такой жених получал отказ; говорили, что тот женится на деньгах; и потому женихи искали только, чтоб невеста была хороша лицом, хорошего характера и была бы хозяйка. Девиц с малых лет приучали к хозяйству. В достаточных домах все заготовлялось _впрок, годовое: мука, разная крупа, семя конопляное, орехи кедровые, брусника, масло коровье; на зиму заготовляли солонину, капусту многими манерами, огурцы, грузди, рыжики, обварные грибы, варенье разное, овощи, коренья; к лету

приготовляли ветчину, рыбу, языки, говядину провесную. Во многих домах макали свечи, два раза в год: осенью и в Марте; делали свой солод; посылали служителей за дровами, за вениками; заготовляли на год дресву, то есть крупный песок: это вещь необходимая в опрятном Иркутском хозяйстве; ее достают на косе, или лучше сказать на Ангарской отмели, против города, или у Нестругиной горы; там колют ее и промывают в воде.

Купцы, занимающиеся торговлею в Кяхте, ездят в Якутск, Охотск и на ярмарки Нижегородскую, Ирбитскую и Овенскую. С Сентября едут купцы сами, а некоторые отправляют прикащиков в Тунку, в Баргузин, в Илимск, в Нижнеудинск и в Верхнеудинск за покупкою белки и пушных товаров. В Ноябрь начинают приезжать с товарами и тогда же приезжают Буряты из Тунки, Каменки и Балаганска с пушными товарами. Князьки их привозят довольно большие партии; к ним ездят на квартиры смотреть белку и другие товары; простые звероловы, у которых небольшие партии, возят в санях и носят по домам белку, медведей, соболей, волков, лисиц и сухую кабарожью.

Осенью и зимою в купеческих домах встают очень рано; чай пьют со свечами, потому что с рассветом дня начинаются дела. Бу-

ряты являются иногда когда еще чуть начинаешь слышать, но вся забота их уловка, и обыкновенно заставляют дожидаться совершенного рассвета; тогда смотрят товар и торгуются. Когда куплено довольное число белки и других товаров, то их разделяют на сорты; белье вяжут в кули, по двадцати бельев; этим занимаются многие жители, так что бельевязание составляет особенное ремесло. Иногда в одном купеческом доме вяжут белье человек 10, 15 и 20. Они работают всегда на хозяйском хлебе, и их кормят хорошо, поят чаем, а перед обедом, ужином и завтраком дают им по рюмке водки. Связавши белье, упаковывают в тюки и отправляют в Кяхту, в Москву или на ярмарки Ирбитскую и Нижегородскую. Лучшая белка почитается Баргузинская, Тункинская подгородная и Якутская; за ними следуют Енисейская и Ленская. Соболи почитаются лучшие Баргузинские, Нерчинские и Витимские; они имеют высокий волос и черный цветник, но скоро обтискиваются; Камчатские не так черны, но не так скоро и обтискиваются. Соболь сортируют и разбирают на сороки; сороки делятся на полусороки; связка из двадцати соболей кладется в китайчатый мешок, длиною против величины соболя, шириною вершков в восемь; эти так называемые сороки делаются обыкновенно из недо-

щеной синей китайки. Лисицы разбираются на десятках. Лучшие соболи отправляются в Россию; Китайцам продают нижние соболи и то в небольшом количестве.

В Иркутской губернии одна казенная фабрика: Тельминская суконная и при ней хрустальная. На них работают ссыльные; она в хорошем устройстве. Частные заводы есть кожевенные, мыловаренные, свечные. Ремесла, которыми занимаются жители, не в лучшем состоянии, потому более, что люди богатые стараются все нужное для себя выписывать из Москвы и Петербурга; однакож есть хорошие ремесленники, как то: серебряники, медники, кузнецы, столяры, скорняки, портные, сапожники, башмачники, плотники. Это я говорю о свободных ремесленниках; но в Иркутске есть еще рабочий дом, где находится определенный комплект ремесленников из ссылочных. Там можно найти почти всяких мастеров; даже есть часовщики и живописцы. По прошествии положенных лет, те рабочие, которые ведут себя хорошо, получают дозволение селиться, и они уже населили так называемую Борисоглебскую слободу, которая составляет предместье города, близ рабочего дома.

Многие из жителей мещане; из них есть люди богатые; также много рыбаков, и они из рода в род передают свое занятие; от-

купают рыбные ловли и артелями ловят рыбу; зимою продают ее в рыбном ряду, а летом на берегу, куда приплывают с ней в лодках. Есть ремесленники, которые принадлежат тамошнему краю исключительно: это ширейщики и зверовщики. Первые ширят в кожи товары, отправляемые в Охотск и Якутск; вторые промышляют белку, соболей, лисиц и прочих зверей. Они уходят в леса, по нескольку человек, в известные им места, более около Байкала; там у них построены избы, и оттуда забирают они с собой нужное количество хлеба и других припасов, берут собак, и живут месяца по два; уходят в первых числах Сентября, а приходят в Ноябрь. Собаки у них простой породы, но очень злы; они берут их главное для спережения. Зверей ловят капканами или стреляют. Некоторые крестьяне стреляют диких коз, также ловят пленками или силками птиц, ставят капканы на зайцев; но преимущественно этим занимаются Буряты. Многие женщины пекут сухари для Якутска, Охотска и Камчатки, ржаные и пшеничные двух сортов: простые и сдобные. Эти сухари не то, что разумеют под названием их в России; это из пшеничного теста испеченные, самые маленькие булочки, которые высушивают для того, чтобы они не портились; ржа-

ные сухари бывают ровными резаными кусками. Крестьяне, живущие по берегам Иркута и Ангары, занимаются рубкою леса и дров. Весь лес, употребляемый на постройку домов, сплавляется по Ангаре и Иркуту; но главным лесным ярмарки бывают 8 и 20 чисел Июля; особенно первая есть маленький праздник или, лучше сказать, развлечение для жителей. Кроме леса приплывают на плотах вилы, грабли, лопаты, лукошки, плетенья и решета сшитые из бересты; такие туеса (так называют там бураки, которые употребляют в России для икры и меду). Их делают очень искусно и разной величины, от стакана до двух ведер; в них держат воду, квас, молоко, ягоды. Кто из Иркутских, бывши ребенком, не восхищался туесами? Для детей делают их маленькие и с резьбою, под которую подкладывают цветные лоскутья и сверху покрывают слюдою. Еще привозят на плотах мох, которым конопатят дома при постройке. Лет сорок назад все дома строились самым старинным манером. Обыкновенно двор обносили высоким забором, что в Иркутске называют заплотом; большие ворота были заперты засовом и отпирались только для проезда экипажей; для пешеходов была сделана калитка, у калитки задвижка, к которой привязывался ремешок. Если ремешок был продет на

улицу, то можно было поднять задвижку и отворить ворота, а если выдернут, то надобно было стучать; для этого приделывалось большое железное кольцо, а под кольцом железная же бляха, чтобы слышнее было, когда стучать. Передний двор вымощен бывает досками. Домы были высокие и строились в два жилья: вверху горницы, а нижнюю половину занимала кухня, которую называют голбцом, и кладовая, по-тамошнему голова. Если дом был в одно жилье, то низ занимало подполье, род сухого погреба, и подвал. Крыльцо делали высокое, внизу обнесенное решеткою, с дверцами; на крыльце были устроены лавочки; сени большие тоже со скамейками кругом стен и с двумя окнами. Летом в сенях обедали и ужинали. Посреди сеней была дверь в чулан, а позади чулана ход на верх. В иных домах были мезонины, которые называют в Иркутске чердак; они были по большой части холодные. Горницы разделялись сенями на две половины; их обыкновенно называли задняя и передняя; передняя на улицу, а задняя во двор. Из сеней входили прямо в горницу; там на правой стороне изразчатая печь с лежанками. В переднем углу ставили образа; перед образами висели лампады с восковыми свечами. Под ними в углу ставили стол, крашеный го-

лубой, зеленый, или красный, с белыми краями; кругом были скамьи, которые после заменили стульями (обитыми кожей) и столами. Комната обыкновенно разделялась на двое; за перегородкой была спальня и шкаф с посудой. В задних комнатах помещались дети; иногда старики хозяева уступали переднюю горницу женатым сыновьям, а сами жили в задней. Трудно поверить, сколько помещалось людей в двух, трех комнатах Можно сказать, что где нынче тесно четырем человекам, там в старину жили десять человек, и были здоровы и веселы. Если не было кухни внизу, то она была выстроена во дворе, и тогда называли ее зимовьем. Жизнь была также патриархальна, как и убранство комнат. В простые дни, вставши до света, разумеется зимой, все пили чай; мужчины зимой с рассветом, если семейство было большое. После этого, в купеческих семействах, одни оставались дома, а другие шли в гостиный двор; но прежде завтракали, потому что редко приходили зимою обедать, а если и приходили, то поздно. Обед в простые дни, когда случалось много дела, был в два часа; после обеда опять занимались всякий своим делом; часа в четыре пили чай, а часов в восемь или в девять ужинали. После ужина женщины и особенно девицы сидели и шили. Где в семействе было не-

сколько девиц и женщин, там все шили сами белье, платье и разные домашние мелочи. Женщины в Иркутске большие мастерицы шить белье, и щеголяли этим одна перед другою. Нигде, я думаю, так хорошо не шьют одеял разными манерами; но в домах достаточных не шили дорогих одеял; на подобие особенные мастерицы и брали прежде рублей 30 или 40 за одеяло; ныне эта работа стоит рублей сто или более. Девицы особенно занимались разными рукодельями: вышивали шелками, золотом, фольгой, в тамбур и гладью; вышивали разными узорами полотенцы; но главное занятие было хозяйство. В больших семействах, как я уже сказала, ходили поочередно в кухню; но в праздники или именины там заботились все. Каждое Воскресенье ходили к заутрени и к обедне. Обед в праздники был рано. После обеда старики отдыхали, а люди молодые ехали кататься или в гости. Даже в богатых домах вся прислуга состояла из двух или трех женщин: это были кухарка, горничная и при детях нянька. При такой чистоте и порядке, какой наблюдался во всех домах, не мудрено, что хозяйкам много было дела. Они не знали экономок и сами занимались выдачею всего. Ни в одном доме купеческом не было лакеев; должность их исправляли мальчики, которых

отдавали родители или родственники для навыка к торговле. Такой мальчик, исправляя разные поручения хозяев, должен был прислуживать и в доме; это продолжалось два, три года. Если он оказывался верен и расторопен, то ему поручали уже дела большей важности, а место его занимали другие. Для черных работ имели работников, которые исправляли и должность кучера. Когда бывали при доме дворник или два, их называли караульщиками. Они оберегали дом поочередно, днем и ночью. Зимой почти в каждом доме жили в работниках Буряты. Они приходили в города осенью и жили до Мая; тогда опять уходили в свои улусы. Они привыкли жить в Русских домах и всегда исправляли, как нельзя лучше, домашние работы: ездили за дровами, рубили их, возили воду, смотрели за скотом.

Около Иркутска множество лесу, и потому, лишь едва становилась зимняя дорога, многие посылали работников за дровами в лес. Каждый день он должен был вставать часа в три пополуночи и ехать на двух или трех лошадях. При трех лошадях отправлялись двое, а на одной или двух один, и ездили верст за 10 от города, или много за пятнадцать; к двум часам возвращались с дровами. Когда много было навезено дров, то весною нани-

мали Бурят рубить их. У кого были две лошади, те могли в зиму заготовить таким образом сажен 20 дров. Иногда весною нанимали Бурят рубить дрова в лесу, и для этого назначали им удобное место верст за 15 или за 20 от города; они рубили дрова и клали полусаженями. Зимой перевозили дрова на своих лошадях или нанимали крестьян перевезти их. Случалось, хотя редко, что половину такой заготовки крали охотники до чужого.

Зимой живут в городе много Бурят. Они там отправляют ремесло маклеров или сводчиков. Многие, сами перекупая у своих товары, носят его по домам, а обыкновенно приносят товару рублей на сто, и приходят их человек пять; но это более все подгородные и бедные; зажиточные из них занимались скотоводством и многие землепашеством. Они доставляют большое количество сена; таковый промысел деревянная посуда. Они привозят чашки деревянные, корыта разной величины и лохани, которые называют в Иркутске стыльницами.

Живущие около Байкала привозят рыбу, орехи кедровые, ягоды (бруснику) и дичину. Женщины их хорошо выделывают овчины и шьют шубы, также многие Русские отдают выделывать и шить их. Они также покупают всякую ветошь из старого платья, особенно лоскутья

шелковые и суконные, а после отвозят их в свои улусы. Женщины их носят на шее корольки разных цветов; пояс их убран разными бляхами из олова, а у богатых из серебра. Живущие около Балаганска привозят масло коровье; но его должно перетапливать для употребления, потому что они наливают его в кожаные мешки и пузыри (которые называют _чалланами), и оттого оно имеет дурной запах. Князьки их называются тайшами; другие чиновные люди зайсанами и шуленгами. Много есть богатых. Все они утверждаются в чинах и званиях Правительством и имеют кресла, но носят свое платье. Довольно странно видеть их на балах у начальников в их шитых и бархатных платьях, с их Азиатской физиономией.
Именины праздновали в Иркутске обыкновенно вот каким образом: утром пекли множество пирогов, сдобных, из простого пшеница, с вареньем, изюмом, черносливом, винными ягодами, с пшеном сарацинским, капустой, морковью и другими начинками. Пироги рассылались к родственникам по три и по четыре пирога; где были маленькие дети, то клали маленькие пироги по числу детей. Разносили и развозили их женщины. Вошедши в комнату, женщина молилась Богу, кланялась хозяевам, и поставив пироги на стол, просила

пить чай к именининчику или обедать, как было приказано; потом отправлялась в другой дом. У кого было много родни, те рассылали несколько женщин с пирогами. Знакомых звали без посылки пирогов. Вечером, когда приезжали гости, подавали вина, потом кофе (хотя и не во время) и чай; к чаю подавали женщинам каждой парелки с разным пирожным. В комнате, где сидели гости, стоял стол, уставленный вареньями и орехами; мужчинам подавали после чаю, вина и пуншу. Они говорили о торговле, о вновь полученных известиях, о том, что пишут в газетах, которые многими получаются. Иногда вечер оканчивался танцами и ужином, но никогда не видно было карт.

---

Лет за двадцать, свадьбы отправляли в Иркутске со многими обрядами. Как у бедных, так и у богатых, сначала отец и мать советовались между собою; потом призывали жениха, объявляли какую невесту назначают ему, и если она ему нравилась, то собирали ближних родственников и советовались с ними; но это был уже только обряд; где объявляли, что намерены женить сына. Тогда из среды родных назначали одного, кого по-

читали способным к переговорам. Если назначаемая невеста не нравилась, то жених мог сам избирать, только с согласия родителей. Может быть, не много мест в России, где браки так беспристрастны. Со стороны родителей и самого жениха почитали главным, чтоб невеста была хороша собою и кроткого характера, и чтобы семейство ее было известно с хорошей стороны. Обыкновенно говорили: «Лучше взять без приданого, но доброго роду.» Дочери сварливой женщины — могли спокойно сидеть в девках, потому что о них говорили: «яблоко не далеко падает от яблони. » Хорошей рекомендацией почиталось и то, когда старшая сестра, вышедши за муж, была хорошая хозяйка и почтенительна к старшим в семействе. Я упомянула уже, что о приданом никогда не рядились; всякий давал по своему состоянию. Много есть пословиц к этому случаю, которых я не слыхала нигде в другом месте. Например: «Платье на грябит, урод на руке. Не с высокими терем каменными, не с частыми переходами, а век с человеком: Не жени сына на теще, не отдавай дочери за свекра. Жена не скрытная, на сгибе не повредится. Последняя клонилась к тому, чтоб муж мог содержать жену. Девиц можно было видеть у обедни, на словах, или у знакомых; но никогда не делали

смотров, как ведется во многих местах России. Почли бы за обиду, если бы кто предложил такую невежливость. Иногда делалось это, но инкогнито, т. е. приглашали невесту куда нибудь к знакомым в гости, где был жених; однако родители и невеста не знали этого. Когда предварительно было все улажено, то свата отправлялся в дом невесты и делал предложение. Обыкновенно с одного раза не решались, а просили дать время подумать и посоветоваться с родными; это делалось даже и в таком случае, когда не намерены были выдавать: считали невежливостью отказывать с первого раза. Если же почитали союз приличным, то приглашали ближних родственников, и посоветовавшись с ними, назначали день рукобитья. Прежде никогда не спрашивали согласия невесты: она должна была повиноваться слепо воле родителей; теперь это уже вывелось. В назначенный день приезжал свата. Обряд рукобитья состоял в том, что зажигали свечи у образов, молились Богу, и отец и мать, или те, кто занимал их место, давали руку свату и пили за здоровье помолвленных. Жених и невеста не бывали при этом обряде. На другой день приезжал свата, и назначали день сговора; до тех пор помолвленные не могли видеться. В день сговора родители, жених, свата и ближ-

ние родственники приезжали в дом невесты. Невеста, одетая как можно лучше, сидела, окруженная подругами, в особенной комнате. На сговор звали не только родных, но и знакомых. В другой комнате ставили стол, покрывали его скатертью, и вокруг убирали лентами, которые опускали кистями; по углам прикалывали банты. Весь стол уставляли конфетами и вареньями, которых иногда ставили до сорока парелок; у бедных ставили орехи, пряники, ягоды. Невесту выводили—прежде близкая родственница, а ныне отец или мать. Она здоровалась с приезжими женщинами и становилась на свое место. Тут подходил к ней жених и здоровался; потом подходили приехавшие с ним мужчины; потом жених дарил невесту, а она жениха; наконец он брал за руку невесту, и садились за стол. Приехавшие с женихом гости садились тоже за стол: женщины по правую, а мужчины по левую руку; девицы начинали петь песни. Сначала пели песню жениху с невестою, потом гостям по старшинству; между тем подавали вина, кофе, чай, пунш. Когда были пропеты всем приезжим гостям песни, то одна из девиц ставила на стол парелку или поднос, на которую каждый из приезжих гостей клал деньги: в богатых домах золотые, серебряные и ассигнации, а у бедных медные. Про

свата пели особенную песню, в которой его бранили. Посидевши часа два, гости собирались домой; их удерживали. Когда всем гостям пропеты песни, то пели про невесту. После отъезда жениха начинали танцевать; иногда жених с молодыми мужчинами приезжал танцевать на другой день. По утру он присылал невесте чаю, сахару и конфетов, а вечером являлся со сватом и несколькими из родственников; тут назначали день свадьбы. Между тем жених ездил к невесте, дарил ее разными вещами, а девицам привозил конфетов. Когда они пели песни, то обыкновенно давали им деньги. Редко он приезжал один; почти всегда с ним являлись молодые мужчины. У невесты гостили подруги, и тут холостые высматривали невест. Песни пели обыкновенно девушки и женщины, которым до самого времени свадьбы шили ей приданое и прислуживали. Девицы делили между собою собранные деньги, и иногда сбор их простирался до 200 рублей. Дни за два до свадьбы невесту с песнями расплетали косу и девиц дарили бантами из лент. В этот день водили ее в баню. Накануне свадьбы вечер назывался девичным вечером или девичником. Приезжал жених с тысяцким, свахою и боярами. Тысяцкий обыкновенно был человек желанный и почетный, близкий; родственник, или

человек уважаемый в семействе. Бояр было трое или четверо; двое из них назывались малые бояре, или меньшие; это почти, что нынче шаферы. Сваха была близкая родственница или короткая знакомая. В девичьих опять садились за стол и пели песни. Но тут садилась уже и невестина сваха, которую выбирали из родных. В девичьих пребывание было не продолжительно. После отъезда жениха, невесту усаживали за стол вместе с подругами; девицы пели песни. В это время приезжали двое меньших бояр и привозили ларец и помадник. Тогда пели песню. Боярам подносили вина и дарили их, смотря по состоянию невесты, жилетами, перчатками, шелковыми чулками, или платками. Ларец или коробка почти, что в Париже свадебная корзинка. Там, по состоянию жениха, были более или менее дорогие вещи; но обыкновенно находились: серьги, перстень, перчатки, ленты, белила, румяна, мыло, гребень, булавки, шпильки, помада, духи, веер, гребенка, цветы, платки ручные и одна или две пары чулков и башмаков, в которые в каждый клали по серебряной монете. Приданое невесты обыкновенно отправляли поутру в день свадьбы. Когда все было готово, то обыкновенно присаживались и потом молились Богу, благословляли невесту образом, который отсылали с приданым, и оставляли

только туалет и ларец жениховы; их отсылали уже тогда, когда невесту везли к венцу. С приданым отправлялась женщина, которая убирала спальню и все приводила в порядок; ее называли постельница; у ней были ключи от сундуков. С приданым посылали хлеб-соль и сладкий слоеный пирог. Убранство в спальне было следующее: кровать должна быть женихова; на постель надевали шелковую наволоку, клали простыню сверх нее, а если была зима, то теплое одеяло: лисье, песцовое, или даже соболье; сверх его одеяло канаусовое или камчатное, вышитое в узор; шесть подушек с кисейными наволоками, обшитыми оборкой. Занавес была вещь тоже необходимая. У богатых бывали занавесы Китайские, шитые или рисованные, камчатные, канаусовые, или гарнитуровые; у бедных белые или ситцевые. К постели принадлежали разные вещи, как например: туфли для жениха и башмаки спальные или утренние для невесты; туфли и башмаки бывали вышитые золотом и серебром по карте, или бархатные вышитые; халат для жениха и коротенькая шубочка для невесты, род нынешних кацавеек, с длинными рукавами. Еще непременно нужно было полотенце с широкими кружевными концами или вышитое; потом уборный стол, простой деревянный, с выемкою в сре

дине; но его обшивали розовой бумагой вокруг, а сверху бумажной кисеей в три складки, которые иногда обшивали кружевом. На него ставили помадник с зеркалом; по концам две подушки на розовой бумаге, кисейные; сверх этих подушечек клали другие, вышитые золотом, и расставляли на столик разные коробочки, ящички Китайские лаковые, щетки и подушечки душистные, разные резные костяные вещицы, духи и все мелочи для дамского туале-та. По отправлении приданого начинали одевать невесту; надевая каждую вещь, невеста крестилась. Когда все было готово, то благословляли невесту образом, и она прощалась с отцом, матерью и подругами; ее сажали за стол, вокруг которого садились девицы. Стол был покрыт, как обыкновенно для обеденного стола, и уставлен кушаньями и пирожным; посреди ставили большой хлеб, а на него серебряную солонку с солью. Между тем у ворот обыкновенно караулили жениха, и когда только показывался поезд его, то давали знать; девицы вставали из-за стола, а подле невесты сажали маленького мальчика или девочку, пробовать косу. Жених приезжал с тысяцким, боярами и свахой; впереди шел • богоносец с образом, обыкновенно небольшой мальчик, родственник. Поезд невесты со-стоял: сваха, три провожатые молодые

женщины, несколько мужчин и мальчик с образом. У невесты тысяцкий давал мальчику, сидевшему подле ее, деньги и ссаживал его: это называлось купить косу. Потом все садились за стол; посидевши не много, когда были про-петы всем песни, вставали из-за стола; отец и мать брали руку невесты и отдавали жениху; прося в коротких словах любить и лелеять ее. Кучеров, которые были с жениховыми экипажами, дарили платками. Помолившись Богу, выходили и ехали в следующем порядке: богоносцы вместе и впереди всех, за ними тысяцкий с женихом, потом бояре и сваха. Женихов поезд ехал впереди; за ним невеста со свахою и провожатыми. У богатых были кареты и коляски; у кого не было, те просили у знакомых. Кареты были в Иркутске только у главных чиновников, и все они охотно уступали ими. На венчании иногда в церкви пели певчие. Сваха невестина расстилала полотенце, которое по окончании обряда брали дьячки. Новобрачных встречали, с хлебом и солью, на крыльце отец и мать жениха. Если было лето, то тут же и благословляли образом, а зимою этот обряд происходил в комнате. Новобрачных и гостей сажали за стол и подавали чай, потому что жених и невеста по-стились до венца. Потом начинался стол, во время которого играла музыка; на дворе выши-

вали кадки с пивом и подавали вина. Кучеров, приехавших с невестиными экипажами, дарили платками. Меньшие бояре после венчания водили к отцу и матери, поздравить их с новобрачными.

У богатых отец и мать в этот день не водили к сватам; у них, по отъезде невесты к венцу, обедали ближние родственники и девицы, а по окончании обеда разъезжались по домам. У новобрачных после обеда подавали кофе, чай и десерт; редко танцевали в этот день. Провожатые уезжали домой; оставалась одна сваха. Тогда тысяцкий и бояре брали образа невестин и жениха, зажигали свечи и в сопровождении почетных гостей вели новобрачных в спальню; выпивши за здоровье их, уходили. Почти во всю эту ночь в доме новобрачных пели, плясали и порядочно подпивали. Сваху, одаривши, провожали домой двое меньших бояр. Там начиналась такая же суматоха, как и в доме новобрачных: пили, плясали, и хотя вообще было ее большое зазорно, но в таких случаях все разрывалось, и кто не хотел пить, тех обливали вином. Поутру молодая дарила свекра, свекровь, тысяцкого, бояр, родственников и домашних служителей приличными по состоянию подарками. Всякий, принявши подарок и выпивши вина, упирался подарком и целовал молодую. Свекру и свекрови,

сверх других подарков, молодая дарила тонкие полотняные рубашки; свекор, свекровь и ближние родственники одаривали молодую взаимно. Потом молодой с тысяцким и боярами ехал в дом тестя, кланялся в ноги тестю и теще и благодарил за воспитание жены. У них уже накрыт был стол, на котором, между другими кушаньями, было большое блюдо с тонкими молочными блинами, обсыпанными сахаром и коринкою. Молодой, положив блин на тарелку, подносил вина, сначала тестю, который выпивал рюмку и закусывал блинами. Потом зять дарил его, и таким же образом подчивал и дарил тещу и всех родных, и домашних служителей. Наконец звал тестя, тещу и всех родных к себе в гости. В этот день бывал у него большой стол, а вечером. бал; на другой день опять обед. Так в доме новобрачных пировали три дня. По окончании веселий, молодые ездили с визитами ко всем родным и знакомым, которые были на свадьбе. Спустя несколько дней, тесть давал для молодых и для новых родственников два дня сряду пир, и тем кончались все обряды свадьбы. Гости и все, кто пировал на свадьбе, посылали в дом молодых и в дом невесты хлеб-соль, которая состояла из большого хлеба и со-лонки с солью; многие прибавляли к этому.

Фунт чаю, а у недостаточных людей что-нибудь из провизии.
При рождении младенцев были обряды следующие: в то время, когда новорожденного мыли, клали в воду серебряные или золотые деньги, которые брала бабка. Между тем извещали родных, и они приезжали навещать родильницу. Каждый посетитель или посетительница привозили серебряные деньги, иногда ассигнации, а у бедных медные деньги, которые и клали под подушку родильнице или ребенку. В крестины, по окончании духовного обряда, был обед, ужин или закуска; но во всяком случае подавали кашу из сарацинского пшена, вареную на молоке, а в пост на воде. Постную кашу обыкновенно обсыпали сахаром. Сначала подносили вина, а потом кашу; и от этого есть пословица: я у него на крестинах кашу ел. На кашу повивальной бабке клали деньги. Если дитя было перворожденное, то часто, подшучивая над отцом, старались приготовить ему ложку каши с солью и с перцем, и говорили, что он должен разделить страдания матери. Колыбели, которые в Иркутске называют зыбками, обыкновенно были висячие на ремнях; для этого в потолок ввертывалось кольцо, к которому привешивали колыбель. Они очень удобны. Родильницу не-пременно водили в баню, сначала, если только

позволяло сколько-нибудь ее здоровье, каждый день, а после через день, говоря: банька вторая мать. После бани поили ее взваром из трав, в который клали изюм, чернослив, имбирь и калган, или делали его другим образом: варили пшено сарацинское с изюмом и черносливом в пиве. Диеты никакой не было; старались как можно более кормить родильницу, и Бог знает как все это обходилось без дурных последствий. Напротив, родильница скоро поправлялась, и мало бывало каких-нибудь несчастных случаев. В девятый день размывали руки. Этот обряд есть во всей России, В Сибири происходил он таким образом: приносили кружку чистой воды, в которую клали серебряные деньги, и родильница поливала три раза бабке воды на руки, а та ей обратно. Потом дарили бабку; но подарки, даже в богатых домах, были маловажные: рублей 15 и 20 денег, несколько фунтов хорошего мыла и аршина три полотна, или холста; иногда к этому прибавляли фунт чаю. Детей редко кормили грудью, а еще реже нанимали кормилицу. Обыкновенную пищу ребенка составляло коровье молоко, которым кормили, вливая его в рожок.

Описывая, как умею, разные обряды Иркутских жителей, наконец я приступаю к тому неизбежному в конце жизни обряду, о ко-

тором человек не может сам заботиться, но оставляет это другим; я говорю о похоронах, и опишу, как они отправляются в домах достаточных. Известно, что у бедных бывает то же самое, только в малом виде. По окончании религиозных обрядов, умершего кладут на стол, который убирают полотном или кисеей и черными лентами, ставят подсвечники, пол устилают ельником, этим северным кипарисом. Дети и ближние родственники бывают попеременно при теле усопшего. Прежде жена и дочери непременно должны были сидеть при теле усопшего и причитать со слезами, высчитывая все добрые качества его. Если кто не соблюдал этого, то говорили, что рады и не жалеют о смерти его; надобно было, если нет слез, закрыть глаза платком, положить голову на стол, где лежит покойник, и приговаривать. У девиц, при смерти отца или матери, распускали волосы по плечам, завязывая голову черным платком. Тогда не знали крепов и траурных чепчиков, и мало кто шил траурное платье из фланели: оно обыкновенно делалось из черной недоделанной китайки, самым простым покроем. Даже при этом случае видно было гостеприимство Сибиряков: к покойному ходили все знакомые, многие и чужие: знакомые из при-личия, а посторонние посмотреть, как одет,

какого парчой покрыт, и плачут ли родные; но всякому приходящему подавали рюмку вина и чаю. Для этого приставлены были особые люди, и под их надзором самовары кипели от утра до вечера. Один из важных людей подавал милостыню; рассылали по возможности подаяния по монастырям, богадельням, в оспи-рот и в больницы; служили два раза в день панихиду. Между тем приготовлялись к похоронам, которые обыкновенно бывают в третий день. В Иркутске нет готовых гробов, и нет людей, которые бы делали из этого промысел; траур не отпускают на прокат, и даже всех покойников носят на носилках, покрытых сукном или ковром. Гроб заколачивают на кладбище. При шествии впереди идет человек с образом, потом идут священники; иногда приглашают архиерея и архимандрита; потом несут крышку, покрытую покровом; за тем гроб, обтянутый бархатом, материей, или крашеный и покрытый парчой, или другой какой материей, по сословию. Обыкновенно тело от-певают в приходской церкви и потом несут на кладбище; гроб опускают в могилу на холсте, который делят нищим; наконец служат панихиду, раздают милостыню и возвращаются домой. В этот день бывает большой обед, который называют горячим.

Кроме священников и причетников приглашаются на него родственники и знакомые; кому угодно из посторонних, всякий может прийти и обедать: никому не отказывают. По приезде с могилы, сначала подают чай, потом служат панихиду и садятся за стол. Первое блюдо подают блин, но не гречневые, которых мало и знают в Сибири, а тонкие молочные; в пост постные. Потом подают обыкновенные кушанья и всегда готовят их множество. Обед заключают киселем молочным со сливками, а в пост постным, с миндальным молоком, или медовою сытью. Когда поставят на стол кисель, то все встают, поют вечную память, садятся и кончают обед. После обеда, как и везде в России, поют литию и разносят напитки. Тут подают чай и разъезжаются по домам. В этот день, около вечера, и в следующие, родные ездят на могилу служить панихиду, и ничто не удерживает их: ни дождь, ни мороз. Бедные, которые не могут этого сделать, ходят по субботам служить панихиду; это продолжается сорок дней. Между тем отдают читать годовые псалтири и сорокоусты, кормят нищих, зимой в комнатах, а летом во дворе, где расставляют столы и собирают человек до пятисот и более. Стол делают хороший; щи и похлебки ва-

рят в котлах, пекут множество пирогов, блинов, жарят жаркое, делают кисель и варят пиво. Когда соберется много нищих, то запирают ворота, чтоб не было беспорядка; подают им по рюмке вина и сажают за стол. Хозяева и домашние сами угощают гостей. После обеда выпускают их поодиночке и оделяют деньгами. Иногда бывает обед и в иной день, и что остается от них, отвозят в острог, чтоб никаких остатков от этого дня не было. В течение сорока дней бывает поминовение. В девятый и двадцатый день обедают только ближние родственники, но в сороковой бывает большой званый обед; потом еще чрез полгода и год. Траур носят ближние родные целый год.

Церкви в Иркутске украшены иконами в серебряных, позлащенных ризах, и содержатся в чистоте и благолепии; многие расписаны; во всех церквах большие колокола; нет ни одной, где бы не было колокола в 200 пудов, а в некоторых есть пудов в 400 и более. Церкви обыкновенно разделяются на верхнюю и нижнюю: внизу теплая, а верхняя холодная, и все они с приделами. При многих церквах есть богадельни, которые содержатся подаянием доброхотных. Во многих домах заведено, когда пекут хлебы и булки, посылать каж-

дый раз части в богадельню. Также, к большим праздникам, раздают белье и платье бедным.
Народ в Иркутске вообще склонен к рассказам. Вечером, не только в деревнях, но и в городе, когда соберутся несколько человек, особенно женщин, то рассказывают о старом-бывалом, или сказывают сказки; но это более детям, или в своем семействе. Сколько слыхала я рассказов о домовом! Его называют там суседко. Беда, если он кого не взлюбит! Также в метеорах простой народ видит огненных змеев; лешие заводят прохожих; суседко высекает огонь, прядет, и если домашний скот разбежится по дому, то он холит его, гладит и кормит. Старухи часто обращаются к нему с просьбою: любить коров. Если он не полюбит их, то выгребает корм, и потому, когда худа корова, то говорят: «не по дому пришлась, суседко не взлюбил.» О змее огненном говорят, что он носит деньги своим любимцам, но что такое богатство не идет впрок и обращается прахом. Долго было бы рассказывать о всех старинных причудах; но к чести Иркутских жителей, в религии у них нет никаких суеверий; нет раскольников между купцами и вообще между народом; разве есть они между приезжими из России, но и те стараются скрывать свое невежество. Жители строго со-

блюдают все духовные обряды, но без малейшего суеверия. В Сибири нет так называемых кликуш, и даже те, которые приезжают из России, пораженные, как назвать это, причудами или болезнию, проживши несколько времени в Иркутске перестают кликать, без всякого лечения. Между жителями Иркутска нет, или не было, по крайней мере, утонченного, светского обращения; но легко разгадать причину этого. При всей охоте перенимать хорошее и учиться всему изящному, там нет учителей и учительниц танцеванья, музыки и пения; нет театров, концертов; даже нет ни одного пансиона или училища для девиц; учатся, как кто может; некоторые дома, другие у священников. Были при мне дома два, где по нескольку девиц учились, более по знакомству Русской грамоте и разным рукоделиям. Очень было бы приятно, если бы Иркутские капиталисты, согласясь между собою, устроили пансион для воспитания девиц; тем более, что вообще многие имеют способности и склонность к учению, и стараются недостаток воспитания вознаградить чтением книг. Также у них виден вкус в нарядах, гораздо более нежели в тех губерниях, которые ближе к столицам. Много еще можно сказать похвального о тамошнем купечестве. Например, в гостином дворе никогда не за-

просит с вас лишнее, не будут ворочать с дороги и говорить, что для вас уступают; никогда не божатся при продаже и не стараются продать и подменить гнилой товар вместо хорошего. Отдаленность от столиц и недостаток в воспитании кладут свою печать; за то в нравственном отношении много есть похвального в семействах, и даже более привязанности вообще между родными. Сестры, вышедши за муж, часто видаются, и редко бывают ссоры между родственниками. Гостеприимство в Иркутске примерное; благонравие уважается чрезвычайно, и даже в простом народе женщина дурного поведения не найдет себе места нигде. Посты и дни постные строго соблюдались в Сибири. Многие жители даже сами налагали на себя посты, и постились Кирику и Улитте, Иоакиму и Анне, Илье Пророку и Воздвижению. Накануне Рождества, по есть в сочельник, не ели ничего до звезды, и уже вечером пили чай и ужинали. Девицы оберегали от этого дня лучинку, который засвечали огонь для ворожбы; а в Сибири большие охотницы ворожить, и множество рассказывают чудес, кому что виделось. Так как я хочу описать все мне известные обычаи и поверья, то опишу и гаданья. Праздник Рождества, как и везде, начинался духовными обрядами: ходили к заутрени, к обедне;

после обедни с поздравлениями к старшим. Дочери после обеда ездили с мужьями и детьми к родителям. На другой день делали визиты старшим родственникам и принимали у себя гостей. Так проходили первые три дня; но Святки продолжаются до Крещенья. Вечера святочные называли святыми. В первые три дня дети всех званий ходили славить Христа. Это был любимый праздник для детей, и те из них щеголяли, которые больше выучивали рацеек. Отславив Христа, они сказывали рацеейки, и встарину обращались к хозяину и хозяйке. Вот образчик этого: Встань, хозяин, да покатись в погреб, по пироги, да по шанели, по малый голоб, да по девели в зель. Еще было обыкновение печь из ржаной муки ягнят и овечек, иногда и пастуха; все это давали в гостинцы детям. Вероятно, это очень древний обычай, и, кажется, в воспоминание того, что пастухи первые приветствовали рождение Спасителя. У девочек прятали куклы в чулан, или куда нибудь подальше, также оборачивали куклы вниз лицом, говоря, что грех играть ими в святые вечера, что шиликун утащит их. Под этим разумели каких-то веселых чертей, которые подкарауливали все, что кладут не благословясь, и все это была их добыча. На другой день начинали ходить с вертепом. Я сама воспитан-

ница Сибири, и участвовала во всех играх и забавах Иркутских, тому уже около сорока лет. Жизнь была даже в лучших домах патриархальная. Вертеп — ящик о двух ярусах; в нем представляли разные сцены, относящиеся к Рождеству Христову, как то: явление Ангелов, поклонение волхвов, бегство в Египет, а в заключение смерть Ирода. Все это представляли куклами деревянными, одетыми в платья, приличные изображаемым лицам, хотя, правду сказать, верность костюмов была не слишком строго соблюдаема; на-пример: дочь Ирода, известная по преданию за славную танцовщицу, плясала Русскую пляску с распудренным кавалером и являлась одетою по последней моде. Но нам детям какое было дело до этого? Было весело, и казалось довольно, что все относилось к духовному. В верхнем ярусе вертепа представляли смерть Ирода, а в нижнем пляски. Тут были и свои арлекины: прапорщик и дьячок. Дьячок зажигал свечи, которыми освещался вертеп; прапорщик гасил их, и оба просили с разными прибаутками денег. У прапорщика был за плечами кузов, в который клали деньги, а у дьячка тарелка; и все это доставляло детям несказанное удовольствие. Обыкновенно с вертепом ходили мальчики; один из них, который был всех расторопнее, делался ди-

рижером. Иногда бывал у них скрипач, и они гордились этим. В Иркутске были двое слепых, которые играли на скрипке и утешали не одно поколение. Они-то обыкновенно ходили с вертепом. Эти лица не умерли: их поместил Г. Калашников в одном своем романе. Вечером, когда бывало смеркнется и закроют ставнями окна, стучались под окном, и на вопрос: кто там? отвечали: не угодно ли с вертепом? Тут обыкновенно дети приступали с просьбами пустить вертеп. Никакая лучшая пьеса, разыгранная на театре, не доставляет теперь такого удовольствия, какое доставлял нам вертеп. Блаженное время детства!... Еще было встарину обыкновение, которого я уже не помню: ходили с коньком. Один представлял сидящего на лошади рыцаря, а двое другие даму и кавалера; ходили тоже вечером по домам, и куда входили в дом, то пели и плясали.

Описавши детские на святках увеселения, приступаю к описанию забав юношеских лет. Все игры и гаданья относятся более к девицам; но и молодые мужчины в них участвовали. Назначивши вечер, подруги собирались в один дом, поиграть и погадать. Всегда начинали подблюдными песнями; но это делалось особенным образом. Собирали кольца, перстни, запонки, сережки; клали их в блюдо

и накрывали салфеткою; нарызывали маленькие кусочки хлеба и клали сверх салфетки. Сначала пели песню хлебу и соли и брали кусочки; ложась спать, клали их под головы, загадывая, что приснится. Потом пели песни; по окончании каждой из них, трясли блюдо, и один ловил, что попадалось, по одной вещице. Обыкновенно более старались класть те вещи, где есть каменья; тогда загадывали: за что или как вынется? за камешек или за колечко? Все вещи клали вместе, и после присуждали, что делать за выкуп? Последнему, когда оставалась одна вещица, пели свадебную песню: дорогая моя гостьюшка, и кольцо катили по полу, загадывая, в которую сторону покатится оно: если девушка покатится к дверям — к замужеству, мужчина—к дороге. После песен хоронили золото. Эта игра всем известна и, кажется, одна из самых старинных. Потом играли именами, в Короли, в курилку, и в жмурки, который в Иркутске называют тыльцы. Я опишу все эти игры по порядку.

Игра в имена. Все садились. Одного по жеребью сажали на стулья посреди комнаты, другой давал имена всем, как вздумается, смотря по особе; например, мужчин имена: сокол, соловей, коршун, чертополох, василек, мак; девиц: ласточка, малиновка, гвоздика. Имена сказывали каждому потихоньку, чтобы не слы-

хал тот, кто сидит на стуле. Тут ему закрывали глаза платком и кликали одного по имени. Она должна была подойти, легонько ударить сидящего на стуле и тотчас стать на свое место. Прочие все в это время топали ногами, приговаривая: бейте, да уйдите, спрятался, запечатался. Тогда открывали глаза сидящему на стуле, и она должна была угадать, кто его ударил; если угадывал, то ударивший сменял его, а тот, который сидел на стуле, давал имена; в противном случае переменяли имя только тому, кто был вызван.

Игра в Король. Начиналась так: все, участвующие в игре, клали правую руку на стол, один за другим; чья рука была внизу, тот вынимал ее, а за ним и другие; девятый был Король. Тогда каждый подходил к нему и говорил: Король, я твоя (или твой) слуга, что прикажешь делать! Службы были разные и смешные; например, какой-нибудь хорошенькой девушке Король приказывал стать в угол, и при всех громко сказать: я хороша, я пригожа, за муж иду за такого-то, и обыкновенно выбирали какого-нибудь безобразного старика; на отговорки не смотрели, так что иногда девушке было не до смеха; но должно было выполнять королевскую волю. Иному приказывал Король спеть песню, другому поплясать, иному пройти на четвереньках, скакать на одной ноге, про-

давать калачи, возить сено. Еще была служба: стать в угол и говорить: Горго, горго на ка-мешке; кто меня любит, тот поцелует. Тогда кто-нибудь подбегал, целовал и горел в свою очередь. Я могла бы наскучить, описывая разные службы.

Иногда играли в курилку. Садились все в кружок, зажигали лучинку, и подувши, передавали ее один другому, приговаривая: Жил, был курилка, ножки тоненьки, душа коротенька; не умри, курилка, не оставь печали, не застави плакати. Всякий старался скорее сбыть с рук курилку, приговаривая: жив. У кого погасала лучинка, с того брали фант.

Игры обыкновенно заключались жмурками. Эта игра известна всем. По жеребью завязывали кому-нибудь глаза платком и строго испытывали, не видит ли он. Потом приводили его к дверям и спрашивали: Кто стоишь? Завязанный отвечал: У дверей. — Что продаешь?—Квас, да ягоды! — Ищи нас девяносто два года. Тут все рассыпались, как горох. Всякий старался ударить жгутом белянку, но и тот хитрил; иногда останавливался посреди комнаты, прислушивался, где его неприятели и бросался врасплох. Законами игры не позволялось уходить в другую комнату; кто покусился на это, тому все кричали: погорёл, погорёл! и завязывали глаза.

Наигравшись, некоторые разъезжались по домам, а иные девицы оставались ночевать у подруг. Тогда-то, под предводительством опытных, приступали к тайнам—угадывать будущее. Гадали о суженом, о том, весело ли проживешь следующий год; лили олово, воск, и по вылитым фигурам разгадывали свою участь. Около полуночи выходили во двор по лочить снег. Взявши немного снегу в платок, качали его, приговаривая: полю, полю белок снег; гоп собака залает; там мой суженой, и прислушивались. Где залает собака, там быть отданной за муж. Толстый и хриплый лай означал старика, звонкий и тонкий молодого. Иногда делали уточек из воску и опускали их на тарелку с водою; если уточки плавали вместе, то это означало согласие, а врозь — недружбу; наливали в блюдце воды, и зажегши небольшой клочок хлопка, клали его в стакан, который потом опрокидывали на блюдце. Если много набиралось воды в стакан, то это означало, что муж будет любить выпить, а если мало, то он будет человек трезвый. Еще ворожили таким образом: бросали башмак за ворота; куда упадет он, туда быть отданной за муж. Или выходили за ворота и спрашивали у первого прохожего: как зовут? И какое скажет он имя, так будут звать

жениха. Многие слушали под окнами и по речам судили, чему быть; выпускали на середину комнаты курицу с петухом и замечали, сердит ли будет муж? Если петух гордо расхаживает, клюет курицу, то значит, что сердитый муж будет; но иногда и курица храбрилась. Иногда две девицы брали целый ржавой хлеб на пальцы и загадывали, в которую сторону будут вертеться? Если по солнцу, то сбудется загаданное, а против солнца, то нет. Точно также ворожили столом; но все эти гаданья были мелкие. Так ворожили девушки разного возраста: большие и маленькие. Главные, важные гаданья были: смотреть в зеркало в полночь, когда все лягут спать, или набирать два прибора на Васильев вечер, или на Крещенье, и в сочельник ходить слушать к дверям, к амбару, к проруби, на перекресток, и все это в полночь. Я сама нарочно испытывала многое; но мне никогда и ничего не чудилось; напротив от других я слыхала чудеса, и они божились, что это точно было. Глядеть ночью в зеркало делалось так: девица, которая хотела гадать и надеялась на свою бодрость, садилась одна, а если немножко трусила, то, неизменная своей природе Еввина внучка, которой хочется знать, хорош ли, молод ли будет суженый, сажала няню или какую-нибудь Сивиллу

в смежной комнате, и ставила два зеркала одно против другого. Перед одним она садилась сама и ставила на стол две свечи, а другое зеркало ставила сзади, очертив лучинкой (которою был зажжен огонь в сочельник) и глядела в него пристально. Сначала зеркало подергивалось туманом; потом мало-помалу прояснялось, и суженый глядел через плечо девицы. Тогда надобно было зачураться: "чур меня, полно! " и отвод не оглядываться, а то могло быть худо. Конечно все это одно воображение, но многим стоило жизни или тяжкой болезни. Вот что рассказывала мне одна очень умная и без всяких предрассудков девушка. Вздумала она смотреть в зеркало ночью. Дом, где жила она, был большой, каменный в два этажа. Взявши с собой девушку, она велела ей лечь спать в ближней комнате, а сама села перед зеркалом. Была полночь. Она сидит, как Светлана, ждет появления суженого; все в доме спят и ворота заперты; внизу у дверей был колокольчик. Вдруг колокольчик зазвенел, и она слышит, что кто-то идет тяжелыми шагами по лестнице; звук шагов приближается; но она, дрожа от ужаса, не рассудила дожидаться суженого, который, вместо того чтоб показаться в зеркале, вздумал сам пожаловать и лицом к лицу беседовать с нею; она бросилась в комнату, где спала ее

подруга, заперлась, но была после этого больна. Домашние утверждали, что все спали в полночь и никто ничего не слыхал. Потому-то редко кто решается на эту ворожбу, хо-тя она, как говорят, самая верная. Также редко зовут ужинать своего суженого. Для этого ставят два прибора, хлеб, соль, ложки, и около полуночи девушка садится за стол, очерчивается и говорит: Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать; лишь только пробьет полночь, является жених в том наряде, в каком будет на столе, и садится за стол. На всякий случай берут с собою петуха, для того, что когда не поможет зачуранье и гость засидится, то надобно дёрнуть хорошенько петуха; он запоет и все исчезнет. А вот ходить на прорубь, так страх и ужас! Однажды три девушки сговорились идти гадать на прорубь, взяли бычью кожу, очертились и сели, как надобно. Вдруг слышат, кожу кто-то тащит в воду, больше и больше; они: чур того! полно! Напрасно! Они бегут домой, но за ними также бегут и кричат: коньимса, постой! обвариса, постой! барыня, постой! Они, творя молитву, насилу добежали, да скорей и ворота на запор. Но что же вышло? Одна из них обварилась кипятком и умерла, другая упала и зашиблась об оглобли саней, а третья вышла за муж за дворянина,

и все это в один год. Да мне не уместить бы на нескольких листах чудес, которые я слыхала. Как начнут, бывало, опытные люди рассказывать про старину, то у нас волосы на голове дыбом становятся; но новорожбить хочется, и приятельницы выбирают, что не так страшно: пойдут к дверям, очертятся, и не одна, а две, три девушки, только загадывают поодиночке: богато ли жить и выйду ли в этот год за муж. Если которой выйдет, то ей запоют песни свадебные, а к богатству начнут деньги считать, а кому участь не так весела, то плачут; но тут сто́ит только зачураться, и все кончено. Еще ходят на перекресток, на улицу, сядут, накроются скатертью; одна загадает и кому выйти в этот год за муж, то и поведет с которой-нибудь стороны повод: и свищут и гаркают. Но с окончанием святок конец всем ворожбам; старые люди постятся, да Богу молятся, а молодые свое смекают. Накануне сочельника спускают гребень за окошко, и какие волосы на гребне, такие будут и у суженого; обсеваются золой и поутру смотрят, какая обувь у жениха; наливают в ложки воду и выставляют ее на мороз. Так ворожат и старухи: если бугорок, то еще проживут год, а ямка значит смерть. В самый сочельник, добрые люди пойдут на воду, а грехо-

водницы-девушки, наскупив сочней, то есть напекши лепешечек из пресного теста, выйдут за ворота и смотрят, кто первый идет или едет, и знают уже, что такого звания будет жених. Вечером в Крещенский сочельник везде окропляют святой водой, ставят кресты мелом на окнах и дверях, и тем все оканчивается.

Таковы святочные забавы девушек в Сибири. Все это принесено из России; заезжие Русские жители сохранили свои обычаи, поверья, обряды, и они поддерживались в самобытной простоте, так что многих коренных Русских обычаев нельзя встретить нигде, кроме Сибири и особенно Иркутска. Теперь и там стыдятся старины, и там все быстро изменяется. Я не хочу хвалить старых обычаев и суеверий, но, кажется, все они доказывают простоту нравов. Желаю от чистого сердца, чтобы все эти пустяки заменились истинным просвещением, а не модным обезьянством; которое ни в каком случае не ведет к добру. Когда жили в простоте сердца и сообразно своему климату, то не знали многих болезней. Ныне (конечно не все) стыдятся занятий хозяйством, боясь прослыть кухарками и простолюдинками; но в Швейцарии, Голландии женщины просвещеннее чем в других местах, и

между тем свято выполняют все домашние обязанности. Слова мои более относятся к не-просвещенному классу; в высшем, просвещенном кругу, у нас многие матери сами воспитывают детей и распоряжаются домашним устройством. Дай Бог, чтоб это было примером для всех других. Но я отступила от своей матери.

После Святок игры унимаются, начинаются свадьбы; после этого дожидаются Масляницы; тогда свои скверные забавы: катанья по улицам, катальные горы. Бег устрояется в Иркутске сначала зимы на устье Ушаковки, а после на Ангаре. Он блестит, как зеркало, и бывает обставлен елками. Тут по Воскресеньям и в праздники, а особенно на Маслянице выбегают охотники в маленьких санках, на рысаках и иноходцах. Горы бывают часто в двух местах: на Ангаре и на Ушаковке. С Четверга начинаются гулянья. К Маслянице варят пиво и делают севрюги; столы накрыты скатертями и уставлены конфетами, вареньями. Хворосты (род широких), как принадлежность масляницы, видны везде; самовар всегда готов. Родные ездят друг к другу, и между тем не забывают кататься. Во многих домах делают ледяные катальные горы, с которых катаются на

кожанах, на лубках, на санках и даже на льдинах. Вот что еще иногда бывало на Маслянице, для забавы народа: начальники города приказывали сплотить вместе несколько огромных саней и устроили на них корабль со снастями, парусами. Тут садились и люди, и медведь, и Госпожа Масляница, и разные паяцы; все это вообще называли Масляницей. В нее впрягали лошадей двадцать и возили ее по улицам; позади обыкновенно следовали полны мальчишек и гуляк; они провожали ее песнями и разными прибаутками. К чести Иркутских жителей надобно сказать, что они очень набожны; не только пожилые люди, но и молодые всю Масляницу ходят в церковь. В прощальный день ездят на кладбище, служат панихиды и покланяются праху родных; потом весь этот день посвящают прощальным визитам, к родителям и старшим родственникам. Вечером тот же обряд повторяется дома; служители прощаются с хозяевами, дети с родителями. Прежде был в Иркутске обычай (в некоторых местах России он существует и доныне) приносить пряники в прощальный вечер. На другой день начинается пост первый: Понедельник называют чистый, потому что в этот день перемывают всю посуду, ходят сами в баню, и многие начинают говеть. Хозяйки в

Иркутске, по крайней мере были прежде, пресуетливые создания: на первых днях поста пекут обварные крендели, сдобные калачи и пряники разных сортов. Многие, особенно люди пожилые, не едят даже рыбы во весь пост; прочие соблюдают это только в первую, четвертую и страстную недели. Кому есть время, те ходят в церковь; но во всех домах кипит деятельность: богатые шьют для своего семейства обновки, а бедные трудятся для богатых; это везде ведется, но в Иркутске заметнее, потому что там нет магазинов и даже не много швей или мастериц, а более сами головят свои наряды и даже шьют белье; отдают шить только то, чего сами не могут сделать. Хотя Пасха случается и в Марте, но почти всегда в это время сходит снег и бывает сухо. К святой неделе делают во многих домах качели, и где большое семейство и девицы, то есть еще увеселение, которого прелести я не понимаю. Покупают длинную и широкую доску, гладко выстроганную, подмащивают ее по середине четвертинами на три, и один садится на середину: это называют сидеть на качке; двое становятся по концам, подпрыгивают поочередно и делают разные фигуры. Тот почитается искусным, кто выше прыгает; но это довольно опасно: многие падают и уши-

баются. В Великий Четверток стараются встать до солнца и умыться свежей водой с серебра, чтоб быть здоровыми целый год. Есть предание, что в этот день ворон до света купает своих детей; но это не обыкновенный ворон или воронье, а вещий ворон, и живет он в непроходимых лесах. Говорят, что у него в гнезде и золото, и серебро, и дорогие каменья. Еще есть в Сибири, так же как и в других местах, обычай, завязавши в узел соли на Четверг, класть ее в печь: это называется четверговой солью. Ее сохраняют, как лекарство от дурного глаза, и поят ею коров и птиц, когда они больны. К празднику Воскресения Христова приготовляются, богатый как хочет, а бедный как может; но во всяком доме пекут куличи, красят яйца, делают сыры. Из достаточных домов посылают разной провизии в острог, в богадельни. Святую неделю, так же, как и другие торжественные дни, проводят в кругу родных и знакомых. Из всех увеселений, известных в столицах, на Святой неделе только качели ставят на площади. Тут бывают качели круглые, большие, с сиделками, и коньки; народ качается, ездит, другие смотрят; но тем и кончится праздник. В Иркутской нет театра, и за отдаленностью не приезжают никогда вольтижеры,

балансеры и разные искусники с диковинками. Имена Финарди, Раппо, Киарини известны только из газет. Там более никогда не видали там истинных артистов. Во все двадцать пять лет, которые прожила я в Иркутске, приезжала только труппа Итальянцев с учеными собаками. Правда, это сберегает карманы, но многие вздыхают об увеселениях столицы. Во Вторник на Фоминой неделе бывает поминовение по усопших, и весь народ гуляет тогда на кладбище. В день Преполовения, по окончании службы, ходят из собора с иконами кругом города; стечение народа бывает большое. Также в Мае месяце носят образ Казанской Божией Матери, со крестами и хоругвями из собора в разные села: Куду, Оёк, Урик, иногда даже в упраздненный город Балаганск. В день Вознесения многие ходят и ездят в Вознесенский монастырь, где, по отслушании литургии, целый день гуляют. Когда Пасха была поздняя, то в этот день уже есть цветы, и весело смотреть, как около вечера беспрестанно перевозят через Ангару карбазы, наполненные народом, и у всякого в руках привет весны—букеты цветов. В день Троицы и Духов день тоже многие ездят и ходят гулять за город. Мало завивают березку, и даже между простым народом этого обычая нет. Все жители Иркут-

ска, от богатого до бедного, любят гулять за городом. Любимое гулянье простого народа около Ушаковки, потому что это место всех ближе к городу. Если у кого нет лошадей, то все семейство, иногда и не одно, собираются в Воскресенье или какой праздник гулять на Ушаковку, пить чай и купаться. Всю ношу разделяют по частям: один несет самовар, другой чашки; третий булки, калачи, пироги, ведут и несут детей, потому что почти все выбираются из дома, который запирают, попросивши соседей посмотреть, или оставляют какую-нибудь старуху, говоря по-Сибирски: домовишку. Прежде на Ушаковку ездили гулять многие хорошие семьи; но когда город распространился, то это сделалось народным гуляньем. Многие ездят туда же, но подальше, купаться, потому что вода в Ушаковке довольно тепла и, говорят, здорова. На одном берегу Ушаковки, по дороге к деревне Пивоварихе, были прежде дома кое-где, но ныне, говорят, многие там поселились. Верстах в трех от города, по той же дороге, есть архиерейский загородный дом и при нем большой огород, с разными овощами для семинаристов. На другом берегу построено Адмиралтейство с разными принадлежащими к нему строениями; ближе к городу мельница мукомольная и при ней мельница пильная. Де-

ревни Большая и Малая Разводные находятся на берегу Ангары: первая в девяти, а вторая в семи верстах от города; далее по тому же берегу деревни Щукина и Крыжановицина. Около этих мест, начиная от Большой Разводной, есть много островов, покрытых лесом и кустарником; там родится множество голубицы, и потому летом многие из городских жителей ходят туда за ягодами. Собираются обыкновенно артелями, с тем, чтобы ночевать одну или две ночи, называя это: йти на ночлег за ягодами или за грибами. Назад приплывают на лодках с большим запасом ягод. Места, где были прежде винокуренные заводы, называют в Иркутске Каштак; их три: ближний, средний и дальний. Я опишу последний. Туда ездят иногда гулять; но в конце Июля и в Августе более ездят, даже из богатых домов, за грибами и особенно за рыжиками. Впрочем, это только предлог для гулянья. Да и в самом деле, место прелестивое! Ключ бьет из горы и вода в нем превосходная; внизу долина, по которой ключ образует ручей; кругом холмы, покрытые лесом. Вообще окрестности Иркутска прелестны, как сельская красавица; одна природа все украшает, но какова эта природа! Местами дремучие леса, где вековые деревья свалились от бури или грома, и лежавшие

истлели так, что прикоснись, и они рассыпаются прахом. В глубоких оврагах ключ не редко образует ручей, опущенный зеленым мхом. Вот узкая тропинка: она ведет вас в густой лес, где коренья дерев высунулись из земли и, кажется, свидетельствуют о своей древности. При малейшем ветерке в лесу опасаешься какого-то гула; кажется, что это древние священные леса, жилища Друидов. При всем моем неискусстве описывать, я не могу воздержаться, чтоб не описать некоторых известных мне окрестностей Иркутска.

Ситниковская заимка. Заимками называют в Иркутске дачи. Она была построена купцом Ситниковым, после смерти которого жена его пожертвовала ее в казну. Эта заимка верстах в двадцати от города. Тут ныне и селение дворов из десяти. Оно на горе, у подошвы которой построен дом, со всеми принадлежностями; перед ним большой пруд, где выстроена мельница; кругом рисующие горы, покрытые лесом и кустарниками. Там много голубицы, дикого розмарину и багульнику. Волчья падь, верстах в 20 от Иркутска. Туда ходят за груздами, которых в иные годы родится там множество; также много голубицы. Волчья падь—узкая долина, и к концу сходится клином. Кругом ее горы, а в долине бежит

узкая, но глубокая речка, обросшая просекой, и струится много прекрасных ключей. Прежде были тут два зимовья, в которых жил угольщик, старик Ельцин. Носился слух, что место это не совсем чисто. Лесной или леший (его называют в Иркутске лешак) любил тут иногда подшучивать. Знакомые приходили к угольщику ночевать и брать ягоды. Однажды набралось к нему довольно девиц и молодиц. Вечером они распустились во дворе, начали петь песни, хлопать в ладоши. Старик сердится, унимает их, говорит: «Полноще, не накличьте себе беды!» И вот они слышат хохот, хлопанье в ладоши, и все это ближе, ближе. «Вот, не говорил ли я вам! раздразнили хозяина! » Вся молодежь творит молитвы, убирается в зимовье, и вот, мало-помалу, шум унимается и удаляется. Но все это можно объяснить самым простым образом: есть такие места, где всякий звук повторяется много раз.

Пивовариха, деревня в 9 верстах от Иркутска. Она лежит в диком месте, что кругом нет близко селений; вокруг непроходимые леса; местами есть болота, но есть и долины с светлыми источниками. Никогда не забуду я одного прелестного местоположения: долина верст на две, и кругом точно

искусная рука обсадила ее купами деревьев. Все это пространство покрыто голубицею. Жители Пивоварихи мало сеют хлеба; они жгут уголья и занимаются ловлею дичины и зайцев, стреляют белок и диких коз женщины прядут по мотоузке.

В Сибири все деревни обнесены огорожей, которую называют паскопиной; нигде нет соломенных кровель и земляных полов; лесу такое множество, что почтимость нужными вырубать его. Верстах за 15 от города такой лес, что годится на строение: его позволено рубить всякому. Вид из города через Ангару, по берегу Иркута, очень красив; пусть виды, при подошве гор, покрытых лесом, деревни Медведева, Глазкова, Кузьмиха, Жилкина. В Жилкиной есть архиерейский дом, где летом и живет Иркутский Епископ. Против города, за горою, речка Кая; местоположение прекрасное, особенно весной, когда цветет черемуха, которой пути множество.

Осень во всей Сибири есть время простонародных вечеринок, которые там называют вечерками. Поводом к ним служит рубленье капусты, что и называют капусткой. Когда капуста срублена, привезена и посуда для нее готова, то назначали день рубить капусту. С вечера ходили к соседям просить ссечек и

к знакомым звать на капустку. Поутру обыкновенно собирались старухи обсекать капусту; она делилась на разные сорты: белую, серую (которую там квасят, пересыпая ржаной мукой, и называют кислы), пластинную (которую заготовляют для поста и дней постных, оставляя также кочаны на свежую) и шинкованную. Кто приходил на капустку, тех называли капустницами. Приходя, все поздравляли хозяек с капусткой, как с праздником, и, в самом деле, он к этому дню варили пиво (которое в Сибири вообще очень хорошо). Обед бывал хороший; но лучшее кушанье готовилось к вечеру, и было привилегированным блюдом дня: это пирог зелейный, начиненный капустой с рублеными яйцами. После обеда собирались молодые женщины и девицы; мужчины приходили к вечеру. Рубленье сопровождалось песнями, а вечером, когда все кончено, угощали чаем гостей; старух и настоящих работников кормили ужином, потому что в самом деле для молодых это была только предлог поплясать. И что за работницы нарядные молодки, в шелковых передниках? Для детей это бывал также праздник: им давали маленькие ссечки, и, главное, они могли есть, сколько угодно, кочерыжек. После чаю, девицы, молодые женщины и мужчины начинали пляску; но это были не кад

рили и мазурки, а национальная наша Русская пляска. Очень часто плясали под песни, играли кругами, * в оленя, в бояре, в мячик, в столи просо.* Все это оканчивалось ужином. Иногда после ужина еще плясали; но вот было счастье, если могли достигнуть скрипки! Скрипачи обыкновенно бывали самоучки; я слыхала этих самоучек; они играли с голосу разные песни, и очень порядочно, верно. Тогда можно было плясать даже осмерку, панец, род горленки или горлицы; плясали его в четыре и восемь пар.

По неимению в Иркутске и во всей Сибири фруктов, домашние заготовления на зиму ограничивались огородными овощами, ягодами и разных родов грибами, как то рыжиками и груздами. Кроме того что собирали грузди, рыжики и всякие грибы в близких от города местах, из многих домов отправляли служителей довольно далеко, в лодках и на лошадях. Самые известные места, куда ездили за грибами и ягодами: Усть-Балей, Усть-Китой, Шведово зимовье, и Ошурки, где была прежде мельница. Если был урожайный год, то возвращались с грузами земных произведений. Из ягод заготовляли бу-

• Старинные Русские песни помещены в конце книги; равным образом круговые и разные игры. Предоставьте ученым изыскания, когда и кем они занесены в Сибирь и к какому времени относятся.

стику и голубицу; их просто сохраняли до заморозов в погребах, а после замораживали. За брусникой отправлялись к Байкалу и на Гари: так называют хребты гор около Байкала, где проложена дорога кругом этого моря. Гарями называют их потому, что по причине бывающих часто палов, то есть лесных пожаров, там целые леса обгорают; это случается в Сибири каждую весну: иногда от неосторожности проезжих, которые, готовя себе пищу, оставляют огонь не потушенным, иногда от того, что выжигают траву под пашню без надлежащих предосторожностей. Целые леса горят так, что воздух наполняется дымным запахом; огонь перебегает; как летучи огненные змеи, и клубятся в разных видах. Вечером это представляет великолепное зрелище. Гари остаются совершенно необитаемыми. Хотя в Швейцарии и Савойи почти такие же места, но там все это обработано; у нас, напротив, еще так мало населена Сибирь, эта прелестная, плодородная страна, что много есть очаровательных и удобных мест не заселенных. На гарях множество чистных источников клубят свои воды; они в этих необитаемых местах обросли кустарниками черной и красной смородины. Там еще много водятся медведей и других зверей; но жители

Иркутска ходят туда обыкновенно дней на десять за брусникой, и вывозят с каждого артели по 40 и более ведер.

---

В Иркутске нет так называемых кондитеров, которые, избавляя хозяев от всех забот, договариваются за прислугу, дают на прокат столовое белье, серебро, хрусталь и все, нужное для пира. В Иркутске у кого нет всего нужного для угощения, серебра и разной посуды, те просят их у знакомых; и надобно сказать, что все охотно уступают друг друга. Но всякий, кто может, старается иметь свое. Способи готовить более женщины, которым известны своим поваренным искусством, и те только живут, что на свадьбах, поминках, именинах готовят столы! Поваров зовут редко, и то более когда приглашают на обед чиновников. Официантов есть несколько человек из вольноотпущенных, которые везде прислуживают и теми живут. Музыку обыкновенно нанимают полковую. За 15 лет, вольных музыкантов не было порядочных.

---

ПОЕЗДКА В КЯХТУ.

В 1804 году, по торговым обстоятельствам мужу моему нужно было ехать в Кяхту; но как он располагал прожить там более года, то и решено было ехать нам вместе. Не смотря на разлуку с родными, я очень радовалась этому небольшому путешествию. В Сибири обыкновенно ездят на почтовых лошадях, или нанимают переменных (вольных); но мы, не знаю почему, поехали на долгих. Сначала наняли лошадей до Листвяничного. Из Иркутска выехали мы 19-го Сентября вечером и ночевали в деревне, верстах за 25 от города. Рано поутру мы опять пустились в путь, и чрез несколько часов открылась

перед нами великолепная картина взморья (так называется место, где Ангара вытекает из Байкала). Тут находится пристань купеческих судов и деревянная церковь во имя Николая Чудотворца *. Мы не остановились там потому; что намерены были переправляться через Байкал на казенном галиоте; но приехавши к Листвяничному, где также находится несколько домов и почтовая станция, прожили неделю за безветрием. Хотя была осень и совершенное уединение от общества, но я не скучала и не могла насмотреться на прекрасное местоположение. С одной стороны обширное пространство вод, с другой высокие горы, покрытые лиственницами; противоположный берег не всегда виден, но в ясную погоду Забайкальские горы белеются, как облака.

Повозки наши были перевезены на галиот; но мы возвращались туда только к ночи, и целый день проводили на берегу. Я ходила по горам, окружающим Байкал, и по лесам, где не встретишься с людьми, ибо селений близко нет, а проезжих летом и осенью мало, потому что многие садятся на суда у Никольской пристани. Дней через девять по приезде мы вы-

• Говорят, что теперь купечество, торгующее в Кяхте, намерено выстроить каменную церковь, и уже собрало для этого довольно большую сумму.

держали бурю; с галиота съехать было нельзя, и нас качало двое суток. Матросы и пассажиры все страдали морскою болезнью, которую там называют _угаром; но я не испытала этой неприятности: на меня качка судна не произвела никакого действия, и я, сидя в повозке, смотрела на кипящую бездну. Через двое суток море (как там называют Байкал) успокоилось; к ночи подул попутный ветер, и корабль полетел. Какая прелестная картина, когда корабль бежит на всех парусах, в ясную ночь, и звезды горят на небе! Поутру мы были уже в Прорве, куда пристают суда; выйдши на берег, мне долго казалось, что земля качается под ногами.

Мы переехали в Посольский монастырь. Там, кроме монастыря, большое селение, в котором мы наняли лошадей до Верхнеудинска. Деревни за Байкалом довольно в близком расстоянии одна от другой, и есть большие селения; таковы: деревня Гвароговая, Большая Заимка, Кабанск, Троицкий монастырь и проч. Какие прелестные места, какие леса и прекрасные пастбища! Нам часто встречались кочующие семейства Бурят, которых все богатство составляет табуны скота. Уложив свои войлочные юрты на быков, они гнали свои стада. Буряты употребляют быков для работы и перевозки, а Русские в Сибири никогда не дела-

ют этого. Подъезжая к Верхнеудинску, остановились мы ночевать в одной деревне и нашли большое семейство. Убрав хлеб, жители заморья моют свои избы, то есть стены и потолок, и можно сказать, что у них такая чистота, какую найдешь разве в Голландии. Изба хозяев наших была большая, и все семейство пило кирпичный чай; это я видела еще в первый раз, потому что в Иркутске мало пьют кирпичного чаю. Я думаю, многие не знают, что такое кирпичный чай и как приготовляют его? Он вывозится от Китайцев, на большие суммы, и его пьют Татары, Буряты и Забайкальские Русские. Они так привыкают к нему, что он делается для них необходим. Многие женщины съедают даже листья чаю или выварки, которые называют шара. Кирпичный чай имеет вид доски, длиною вершков семь, шириною пять, а толщиною в вершок. Целый кусок его называется кирпич. Для приготовления чаю, откалывают от кирпича кусок, кладут в котел, наливают воды и варят, пока он не разварится; тогда прибавляют молока, соли и немного жира, и кипятят; после этого процеживают через решето, и чай готов. При варке его кладут иногда муку, а иногда пшено. Его пьют из больших чашек, и очень горячий. Буряты и Татары очень любят его; но Русские, привыкшие к байховому, находят его не вкусным.

В Верхнеудинске мы прожили двое суток и оттуда отправились в Селенгинск. Дорога идет по берегу Селенги, и по местам очень красивым. Селенгинск построен на горе, и с нее открывается вид на реку Селенгу. В Селенгинске живут многие купцы, торгующие в Кяхте; но мы не остались там, а поехали прямо в Кяхту. В Кяхте мы прожили год и четыре месяца. Кяхта, как известно, пограничный город с Китаем; в нем много домов, и между ними есть хорошие каменные. Там живет Пограничный Начальник, и при нем переводчики. В Кяхте много живет купцов, торгующих с Китаем; они имеют в городе магазины, в которых продаются Китайские товары. Я пробыла в Кяхте до Декабря месяца 1805 года. Кяхта и Троицкосавск, небольшой городок, соединены вместе; в Троицкосавске живут казаки. Из Кяхты мы поехали в Иркутск уже зимою, и я с особенным удовольствием вспоминаю это путешествие. Выехали мы из Кяхты 4-го Декабря, в санях, на почтовых лошадях. Нас было четверо: муж, я, маленькая дочь и слуга. Погода стояла прелестная, мороз не слишком сильный; снегу было довольно. В первый день мы проехали 120 верст и ночевали в одной деревне. На другой день, подъезжая к Селенгинску, мы видели

несколько табунов диких лошадей; они были в такой близости от нас, что мы могли их рассмотреть. Это очень красивые животные; они не так велики как домашние, но статны и стройны; бег их быстр, как ветер. Мы приехали в Селенгинск и остановились у одного купца, который был знаком моему мужу. Тут мы прожили сутки, потому что нужно было дать отдых лошадям. На другой день, рано поутру, мы отправились далее. Дорога шла по льду Селенги, и ехать было очень хорошо. В Селенгинске купили мы воз сена для корма лошадям, потому что впереди негде было достать сена, и взяли с собой проводника, который знал все места. С нами ехали еще двое купцов, возвращавшихся из Кяхты. Выехавши из Селенгинска, мы проехали верст 30, и тут проводник сказал нам, что надобно ехать берегом, потому что на льду есть полыньи. Мы повиновались ему, и действительно, проехавши с версту берегом, увидели, что лед на реке провалился, и вода выступала из проруби. Тут мы остановились, чтоб дать лошадям поесть сена, и сами закусили. Потом поехали опять по льду, и к вечеру приехали в деревню, где и переночевали. На другой день мы выехали очень рано, и к вечеру приехали в Верхнеудинск. В Верхнеудинске мы прожили двое суток, по-

тому что была метель. На третий день мы отправились далее. Дорога шла по льду Селенги, и была очень хороша. Мы ехали скоро, и к вечеру приехали в Посольский монастырь. Тут мы ночевали, и на другой день переправились через Байкал. Байкал был покрыт льдом, но еще не везде; мы ехали по торосам, и это было довольно опасно. Лошади скользили, и сани опрокидывались; но, слава Богу, все обошлось благополучно. Мы переехали Байкал в одни сутки, и приехали в Листвяничное. Тут мы ночевали, и на другой день отправились в Иркутск. Дорога от Листвяничного до Иркутска шла по берегу Ангары, и была очень хороша. Мы ехали скоро, и к вечеру того же дня приехали в Иркутск. Вот описание моего путешествия в Кяхту и обратно. Я описала его так подробно, потому что это было первое мое путешествие, и я сохранила о нем самое приятное воспоминание.