РУССКИЯ СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ, РАССКАЗАННЫЯ НЯНЮШКОЮ АВДОТЬЕЮ СТЕПАНОВНОЮ ЧЕРЕШЬЕВОЮ, ИЗДАННЫЯ Г. АВДЬЕВОЙ
ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА-ТИПОГРАФА М. О. ВОЛЬФА.
Дозволено цензурою. С.-Петербургъ, 12 апрѣля 1879 года.
СКАЗКА О ЗЛОЙ МАЧИХѢ
Жилъ-былъ крестьянинъ; жена у него умерла, а хозяйствомъ и всѣмъ въ домѣ завѣдывала дочь. Вдругъ на старости лѣтъ, вздумалъ крестьянинъ жениться; сколько дочь его ни просила, и сколько сосѣди ни отговаривали — нѣтъ таки, не послушался — женился. Да и женился-то еще на злой вдовѣ, у которой была такая же злая дочь. Скоро увидѣлъ старикъ, что новая жена его и падчерица были и глупыя, и злыя. Крестьянину и его дочери житья не стало, и сколько бѣдная Аннушка ни работала, не могла угодить мачихѣ.
Недалеко отъ деревни былъ лѣсъ, о которомъ разсказывали множество странныхъ разсказовъ; крестьяне боялись рубить въ немъ дрова, да безъ крайней надобности даже и не ходили туда. Разъ какъ-то крестьянинъ Пахомъ похвастался, что онъ нарубитъ въ лѣсу дровъ. Вотъ поѣхалъ онъ за дровами, нарубилъ возъ дровъ, и ужѣ хотѣлъ ѣхать домой, какъ вдругъ, откуда ни возьмись, старикъ, старый-престарый, борода сѣдая до колѣнъ, глаза, какъ угли, и закричалъ на Пахома: „Какъ ты смѣлъ рубить дрова въ моемъ заповѣдномъ лѣсу?“ — Бѣдный Пахомъ испугался, упалъ старику въ ноги, сталъ просить прощенья, и кое-какъ умилостивилъ его. „Такъ и быть“, сказалъ старикъ,— „на первый разъ тебя прощаю, а впередъ смотри! Скажи всѣмъ мужикамъ, что если кто осмѣлится заѣхать ко мнѣ рубить дрова, то я до тѣхъ поръ молодца не отпущу, пока не сроетъ онъ, вонъ, видишь, этой горы, и не засыплетъ оврага, что подъ горой, а землю будетъ онъ возить на волкахъ и медвѣдяхъ. Вѣдь въ моемъ лѣсу ихъ довольно, и они получше вашихъ клячъ. Побѣжай домой, да не забудь, что я говорилъ.“
Пахомъ ударилъ по лошаденкѣ, да безъ оглядки изъ лѣсу погоняетъ, и ужъ только когда подъѣхалъ къ деревнѣ, оглянулся посмотрѣть, не гонится ли за нимъ старикъ. Добравшись до дому, забился онъ на печь, и со страха трое сутокъ пролежалъ на печи. Какъ разсказалъ онъ потомъ мужикамъ — съ тѣхъ поръ перестали ѣздить въ лѣсъ за дровами, а бабы перестали ходить за грибами и за ягодами въ лѣсъ — всѣ боялись, что старикъ заставитъ копать гору, да возить землю на волкахъ и медвѣдяхъ, а можетъ еще и самихъ будетъ запрягать. Другіе говорили, будто старикъ лѣсной съ рогами, а на пальцахъ у него когти. Молодые ребята не вѣрили и смѣялись, а все-таки въ лѣсъ не ходили.
Мачиха разсердилась однажды на Аннушку, и говоритъ мужу: „Свекоръ! отвези ее въ лѣсъ, а ужъ я съ ней болѣе жить не хочу!“ Свекоръ прикрикнулъ на жену, но та схватила помело, а падчерица кочергу, и бросились на него. Онъ испугался и согласился отвезти въ лѣсъ Аннушку. Она и сама сказала отцу: „Отвези меня, батюшка. Здѣсь житье мое такое горькое, что даже и въ лѣсу будетъ мнѣ лучше!“
Поплакалъ старикъ, запрягъ лошадку, посадилъ дочь въ телегу и повезъ въ лѣсъ. На дорогу Аннушкѣ мачиха дала краюшку хлѣба. Приѣхавши въ лѣсъ, свекоръ простился съ дочерью, благословилъ ее и сказалъ: „Ну, дитятко, оставайся съ Богомъ, можетъ, тебѣ здѣсь будетъ лучше и ты будешь жива и здорова, а чрезъ три дня я тебя провѣдаю!“ — Старикъ сѣлъ въ тележку и поѣхалъ домой, а Аннушка пошла по тропинкѣ въ лѣсъ, стала брать ягоды, долго ходила по лѣсу, и видитъ — стоитъ избушка. Аннушка подошла къ дверямъ, постучалась — нѣтъ ни отвѣта, ни привѣта. Благословясь отворила она дверь, и вошла въ избушку.
Вошедши въ избушку, осмотрѣлась она — нѣтъ никого. Въ одномъ углу стоялъ столъ и кругомъ лавки, а въ другомъ углу стояла самопрялка и лежала куча льна. Аннушка сѣла на лавку. На дворѣ уже смеркалось; поѣла она хлѣба, легла — не спится бѣднажкѣ, и вотъ она засвѣтила лучину и сидитъ подгорюнившись.
Въ полночь дверь отворилась, и въ избушку вошелъ старикъ, сѣденькій, старенькій, опирается на костыль, и сказалъ Аннушкѣ: „Здравствуй, красная дѣвица!“ — „Здравствуй, дѣдушка!“ — отвѣчала Аннушка. — „Какъ ты зашла сюда, волею или неволею?“ — Аннушка разсказала ему, что мачиха велѣла ее отвезти въ лѣсъ.— „Ну, красная дѣвица, дамъ я тебѣ работу — вотъ видишь кучу льна, такъ напряди мнѣ нитокъ, вытки холстъ и спей рубашку, а завтра я къ тебѣ приду. Если рубашка не будетъ готова, то тебѣ будетъ худо, а теперь прощай.“
Старикъ ушелъ. Залилась Аннушка горькими слезами, и думаетъ: „Гдѣ мнѣ въ однѣ сутки напрясть нитокъ, выткать холстъ и сшить рубашку! Посмотрю однако жъ — пусть по крайней мѣрѣ старикъ увидитъ, что я не лѣнилась.“
Вотъ Аннушка взяла самопрялку, навязала льна и начала прясть. Веретенцы такъ и вертятся, только успѣвай нитки поправлять. Къ утру Аннушка испряла весь ленъ, и задумалась — какъ ей ткать холстъ: у нея нѣтъ стана. Подумала, подумала — ну, что будетъ, то будетъ, и задремала.
Когда Аннушка проснулась, солнышко было уже высоко: передъ ней на столѣ стояло разное убранье, а возлѣ окошка стояли станъ и кросна, совсѣмъ готовые — садись, да тки. Аннушка пошла сначала къ ручейку, который протекалъ близъ избушки, умылась, помолилась Богу, отобѣдала, собрала со стола и сѣла ткать. Вотъ челнокъ у нея такъ и прыгаетъ взадъ и впередъ, и къ вечеру холстъ былъ готовъ. Соткала она холстъ, скроила рубашку, и принялась шить. Аннушка шьетъ, а время идетъ — ночь уже давно наступила, и вотъ она того и ждетъ, что дверь отворится и старикъ войдетъ въ избушку.
Только-что Аннушка успѣла закрѣпить послѣдній стежокъ — старикъ вошелъ. „Ну, что? сшила рубашку?“ —спросилъ старикъ. — Аннушка подала ему рубашку. — „Спасибо, красная дѣвица, а за твою службу хочу я тебя наградить. Ты говорила мнѣ, что у тебя мачиха злая? Хочешь ли, пошлю я своихъ волковъ и медвѣдей: они съѣдятъ ее съ дочерью?“ — „Нѣтъ, дѣдушка, не трогай ихъ, а когда батюшка придетъ провѣдать меня, то я попрошу его отпустить меня жить въ люди; вѣдь я умѣю все дѣлать, служить буду хорошо, и мнѣ житье будетъ хорошее.“ — „Если такъ, пусть будетъ по-твоему. Завтра ты получишь отъ меня подарки — возьми ихъ, и будь всегда рукодѣльна да добра, какъ была до сихъ поръ, а теперь прощай!“ — Старикъ ушелъ.
Аннушка была такъ весела. Взошло солнышко. Она пошла гулять въ лѣсъ и вышла посмотрѣть на дорогу: не ѣдетъ ли отецъ провѣдать ее, а вечеромъ легла она на лавочку и уснула спокойно.
Проснувшись, видитъ Аннушка, что стоятъ на столѣ три ларчика, одинъ другого меньше, и при каждомъ ларчикѣ по серебряному ключу. Аннушка отперла большой ларчикъ — въ немъ были разные уборы; отперла другой ларчикъ — онъ былъ полонъ серебряныхъ денегъ; отперла третий — полонъ золотыхъ денегъ.
Прошло три дня, какъ старикъ отвезъ Аннушку въ лѣсъ. Мачиха и говоритъ ему: „Побѣгай, провѣдай дочь!“ Старикъ горюетъ и думаетъ: гдѣ ужъ ей живой быть — вѣрно ее давно волки съѣли! Старикъ запрягъ лошадь и поѣхалъ, а мачиха съ дочерью смѣются и говорятъ: „Привезетъ домой косточки! Гдѣ ей живой быть! Надобно пиво варить, да поминки справить.“
У Аннушки была собачка, и когда старикъ уѣхалъ въ лѣсъ дочь провѣдать, она начала скакать по двору и радоваться. Вдругъ она залаяла: „Тявъ, тявъ, тявъ! хозяинъ ѣдетъ — золото да серебро стучитъ, да гремитъ!“ — „Что ты, негодная — вотъ я тебя! Какое тамъ золото и серебро?“ — сказала мачиха — „косточки въ лукошечкѣ стучатъ да гремятъ!“ А сама съ дочерью все поглядываетъ въ окошко. Вотъ дочь ея кричитъ: „Матушка, матушка; вотчимъ ѣдетъ, да кажется, и Анна-то съ нимъ!“ Мачиха подскочила къ окну; смотритъ — въѣзжаетъ старикъ и дочь везетъ! „Вишь какое зелье!“ — говоритъ мачиха, — „не скоро избудешь!“
Въѣхали на дворъ свекоръ съ Аннушкой, идутъ въ избу, несутъ ларцы, а какъ Аннушка ихъ отперла, такъ мачиха притворилась, будто она рада, что Аннушка возвратилась жива и здорова. — „Я тебѣ говорила, дитятко, что ты будешь жива и здорова,“ сказала она Аннушке.
Прошло нѣсколько дней, вотъ мачиха и говоритъ свекру: „Мужъ! отвези-ка ты теперь мою дочь въ лѣсъ.“ — Свекоръ заложилъ лошадь, посадилъ на телегу падчерицу и повезъ, а самъ думаетъ: „Давно-бы пора отвезти тебя, злую и упрямую дѣвку!“ Падчерица не хотѣла-было ѣхать, да мать насильно ее послала, говоритъ: „Ты навезешь золота да серебра, такъ тебя богатый женихъ возьметъ.“
Свекоръ привезъ падчерицу прямо къ избушкѣ и спустилъ съ телеги. Мать навязала ей узелъ пироговъ и ватрушекъ такой, что въ недѣлю не съѣшь. Наѣлась падчерица и проспала до самой ночи, только поворачивается съ боку на бокъ. Потомъ зажгла лучину и сидитъ.
Въ полночь пришелъ старикъ и говоритъ ей: „Здравствуй, красная дѣвица!“ — Падчерица молчитъ. — „Какая ты сердитая“, сказалъ старикъ, — „а вотъ тебѣ работа: напряди шерсти, свяжи мнѣ чулки и варежки, да вытѣй кушакъ, а завтра въ такую же пору я приду; смотри, чтобы было готово, а не то тебѣ худо будетъ!“ Старикъ ушелъ. — „Видишь какой, сказала падчерица, что еще выдумалъ, старый хрычъ! Нашелъ себя работницу, и я и на себя-то у матушки не работаю, а стану я вязать ему варежки да чулки—и такъ проходи!“ Наѣлась падчерица пироговъ и легла спать, а на другой день встала и опять ничего не дѣлала.
Пришла полночь. Дверь въ избушку отворилась. Вошелъ старикъ.—„Что, готова-ли моя работа?“—Падчерица отворотилась и молчитъ.—„А, когда такъ, если ты не послушалась меня, не хочешь связать мнѣ чулки да варежки—убирайся вонъ изъ моей избушки!“ Старикъ выгналъ падчерицу, и она пошла бродить по лѣсу. Вотъ напали на нее волки и съѣли ее, а косточки въ кучу сложили.
Прошло три дня. Аннушкина мачиха говоритъ мужу: „Побѣгай, старикъ, и привези мою дочь.“ Старикъ поѣхалъ, а жена его и дѣти подбѣжали къ окну, да смотрятъ, не везетъ-ли старикъ дочь ли? Вотъ затопила она печь, стала пироги стряпать и печь блины. Собаченка бѣгаетъ и лаетъ: „Тявъ, тявъ, тявъ! Хозяинъ ѣдетъ, — косточки въ лукошкѣ стучатъ, да гремятъ!“ Мачиха Аннушкина начала собаченку бить сковородникомъ. „Что ты брешешь, негодная! Говори: золото и серебро стучитъ да гремитъ,“
Въѣхалъ свекоръ на дворъ, и жена его выскочила встрѣтить дочь свою. „Гдѣ же моя дочка?“ спрашиваетъ она у старика. — „Да вотъ привезъ я только ея косточки—волки съѣли.“ Старуха завыла голосомъ, да дѣлать нечего, — ёѣдь что было, того не воротишь.
Аннушка вышла замужъ за богатаго крестьянина, взяла къ себя отца и жила достаточно, а старикъ няньчилъ своихъ внучатъ. Мачиха Аннушкина горевала о своей дочери, да такъ и умерла, и никто не пожалѣлъ о ней.
КОНЕЦЪ.
